Мозаика

      Каждый раз, когда они приезжали в Архив, Ким не мог просто так взять и пройти мимо мозаики на втором этаже. С трудом перетаскивая тяжелые железные ящики с бумагами и инфокристаллами, он тормозил возле незамысловатого рисунка, и ни смешки Всеволода, ни молчаливое недоумение Норна не могли сдвинуть его с места прежде, чем каждая деталь мозаики будет отсмотрена и уложена в памяти заново.       — Не понимаю, — раздраженно сказал Всеволод, когда в один из таких визитов они закончили долгую и скучную работу по переносу документов и с удобством расположились в маленькой полупустой комнате, которую им любезно выделяли работники Архива.       За окном уже был глубокий вечер, и августовские цикады звонко стрекотали под открытым окном.       — Банальная кустарщина, ни грамма художественной ценности. Ну ладно бы там что-то потрясающее было или, на худой конец, абстракция, в которой можно увидеть что-то свое. Тут ни того, ни другого. Что ты там находишь каждый раз, а?       Всеволод сердито дернул лимонно-желтый спальный мешок, и тот развернулся, уютно примостившись к двум таким же мешкам, уже разложенным на полу.       Ким неловко, по-птичьи, склонил голову набок.       — Не знаю я, — сказал он, и принялся размешивать кофе с такой силой, что ложечка звонко заколотила о стенки чашки (в Архиве все было старомодным, в том числе и посуда). – Цепляет она меня, причем крепко. Сам удивляюсь, я в жизни такими штуками не интересовался, прикладными этими искусствами. А тут прямо пройти не могу, как будто кто-то за руку хватает. Может, возле той стены что-то случилось? Не сейчас, а давно? А, Норн? Ты никакого странного эмофона не ощущаешь?       Фиксианец отрицательно покачал головой, прикрыв свои сумеречные глаза.       — Чистая атмосфера, ни боли, ни страха. Ничего такого нет.       — А что есть? – равнодушно полюбопытствовал Всеволод, ползая по своему мешку на четвереньках и расправляя его.       Норн закрыл глаза, будто прислушиваясь к чему-то.       — Покой. Глубокий. Осознанный. Знаете, такой, когда уже все отболит, с оттенком легкой горечи. Умиротворение. А несколькими пластами глубже лежит остаточный фон очень яркой и живой энергии. Севка, что здесь было раньше, до того, как Архив построили?       Всеволод пожал плечами, развернул какую-то бумагу и поводил по строчкам пальцем, разыскивая нужное.       — Образовательное учреждение какое-то. Детское, вроде бы, только неясно, для какого возраста. Могу предположить, что детский сад или школа. Количество комнат подходит, кстати. А что?       — Детский сад, — Норн задумчиво кивнул. – Да, это многое объясняет, дети обычно выбрасывают огромное количество энергии, которая ощущается даже спустя сотню лет.       Он подошел к диванчику, и Ким машинально подвинулся, освобождая место.       — Может, твои предки здесь учились когда-то? – Всеволод стащил ботинки и уселся поверх своего мешка, скрестив ноги и серьёзно глядя на друзей. – И ты поймал их остаточный фон? Такое возможно, Норн?       — Более чем, — кивнул Третий. – И с нашей точки зрения это вполне объяснимый феномен. Смальта записывает эмофон как пластинка и проигрывает его, когда рядом звучит фон той же тональности, то есть родственный или близкий. Так греческие амфоры звучали голосами гончаров, когда вибрацию подобрали на оборудовании. Что думаешь, Ким?       Тот пожал плечами.       — Я своей родословной не знаю, вы же в курсе, — он сделал глоток кофе и задумчиво почесал лохматый затылок. – Дальние предки были с Земли, это правда, но кто и откуда — это мне не известно. Возможно, они и вправду учились здесь когда-то. Но я родственных чувств тут не ощущаю, как вот, к примеру, чувствую нашу с вами связь. Ничего такого. Скорее, мне там очень…       Он задумался, и Норн заинтересованно подался вперед.       — Ну? – нетерпеливо спросил он, когда взгляд Кима расфокусировался, словно он пытался заглянуть куда-то дальше этой комнаты. – Что?       Ким не ответил, брови его сдвинулись к переносице и он снова опустил лицо к чашке. Прохладная ладонь фиксианца легла поверх его запястья и осталась там. От касания взгляд Кима снова стал осмысленным.       — Попробуй разобрать эту эмоцию по частям, — посоветовал Норн, убирая руку. – Говори первое, что тебе кажется, что ты ощущаешь. Даже если это будет звучать глупо.       Ким кивнул, сощурил угольно-черные ресницы.       — Там очень много… усталости. Физической и душевной. Душевной больше. Нежелание жить. Боль. Очень много душевной боли. И огромное облегчение. А еще… торжество? И… и… Почему не я?       — Что «не ты»? – хором спросили друзья, и Ким развел руками, едва не вылив свой кофе Норну на колени.       — Эмоция такая. Сожаление, что не я. Не знаю, от чего именно, каша какая-то.       Он встряхнул вихрастой головой и беспечно улыбнулся, надеясь, что Норн не заострит внимание на тревожном осадке, осевшем в глубине души.       — В конце концов, какая разница-то? Я тут сейчас навыдумываю при полночной луне. Давайте лучше спать завалимся. Документы мы сопроводили, по кладовым распихали, завтра можно гулять. Никто не хочет на море махнуть? Еще три дня отпуска.       — Спрашиваешь, — фыркнул Всеволод. – Если только «Аркадия» вовремя нас заберет, эта таратайка вечно где-то задерживается, а отсюда даже флип не вызовешь, только экстренный. Но насчет сна поддерживаю.       С этими словами он опрокинулся назад и подтянул к щеке подобие подушки.       Уже глубокой ночью, петляя запутанными коридорами от санузла до их временной спальни, Норн затормозил между лестничными пролетами на втором этаже и внимательно всмотрелся в таинственный мозаичный рисунок. Света было достаточно, чтобы крупные кусочки цветного стекла складывались в стандартную, как ранее сказал Всеволод, картину: пышный зеленый пейзаж, озеро, цветы. Посреди озера стояла белая птица на одной ноге, названия которой Норн не знал. Земная птица, красивая. Ее часто рисуют с детьми в клюве, семейный талисман. Интересно, женится ли Севка на Элле? Эта мысль мелькнула и пропала, Норн и сам удивился, почему она вдруг возникла у него в голове. Наверное, потому, что Земля и Всеволод были для него чем-то единым и неделимым. Ну и где свадьба, там и дети…       Другая птица застыла в полете над ее головой, непропорционально большая, с острыми крыльями. Она была похожа на те эскизы, которые Ким рисовал в свободное от учебы время на каждом пустом поле своих тетрадей, для будущего корабля, который собирался назвать «Чайкой», хотя раздвоенный хвост ставил под сомнение принадлежность птицы, но кто сказал, что не бывает таких чаек? В любом случае птица была горласта и активна, как Ким.       Игра увлекла Норна, и он обратился к третьей птице. А вот ее абрис, сплошной, черный, был странно изломан и неестественен. В неверном свете фонаря на какой-то миг Норну показалось, что это и не птица вовсе, а человеческая фигура в черном костюме, летящая с высоты навстречу своей гибели. От этого сравнения стало неуютно. Он положил на мозаику ладонь, надеясь, что так сможет почувствовать в эмофоне что-то, чего не заметил раньше, провел по изображению птицы рукой, но тут же отдернул руку – кусок ярко-оранжевого лохматого солнца был сколот и поранил ему палец. Кровь из разреза пальца потекла довольно быстро, и Норн машинально сунул его в рот, как всегда делал в детстве, ругая себя за глупые аналогии. Ну ее к чертям космическим, эту мозаику. Ей сто лет в обед, а они офицеры Содружества, и не пристало забивать себе голову подобной ерундой.