История Васеньки, или :"Моя старшая сестра - фикрайтер!"

За окном, отбивая по стеклу шумную дробь, шел холодный, мокрый, промозглый и совершенно отвратительный мелкий дождь. Со снегом. Или все-таки снег с дождем? Небо закрылось депрессивными мрачными полотнами туч. Только-только отошедший от снежного покрова, и без того пасмурный, кое-где раздолбанный асфальт безнадежно потемнел и, казалось, стал совсем черным. Да и вообще, серый цвет, похоже, проник в буквально любой оттенок цветовой палитры, присущей весеннему, забытому богом городку. Свое полное фиаско в разделе «несем людям тепло и свет грядущего лета!» природа красочно дополнила густым полотном белесого тумана. Пару дней назад еще стояло благодетельное тепло в восемь градусов, но потом, весна злобно хохоча и повизгивая, со всей дури (которой, к слову, было немало) шарахнула по сей частичке средней полосы России заморозками. Единственное, что сейчас лезло в головы большей половине учеников школы — меланхоличные думы о том, зачем мы все живем, каков смысл нашего бытия, и как там без нас сейчас существуют обожаемые кроватки с теплыми одеялами. Но не уроки, которые из последних сил пытались вдолбить несчастные, уставшие, но отважно-отчаянные преподаватели в пустующие головушки деток всех возрастов и размеров, нет. Итак, на первом этаже «Средней школы номер пятнадцать», за четвертой дверью слева от входа, над которой висела табличка с говорящей надписью «Кабинет начального класса», и, собственно, в самом кабинете с видом а-ля «Подыхающий ясный сокол» сонно клевал носом первоклашка Васька Лермонтов, слушая учительницу в пол уха. Его сосед по парте сверлил большую зеленую доску, с записанным на ней крупным округлым подчерком простеньким предложением, отсутствующим стеклянным взглядом. Мальчишкам вторили одноклассники, иногда прерывая звенящую тишину тяжкими вздохами, зевками и звонкими чихами. Васька лениво повернул кучерявую голову чтобы оглядеться. Просто так, дабы не загнуться от скуки. В классе было бы уютно, если нежно-персиковые стены, рыжеватые парты, потолок с новенькой девственно-чистой побелкой и яркое освещение широких ламп так жестоко не контрастили с почти готичной мрачностью за окошком. От этого дикого столкновения светлого и темного аж в глазах начинало рябить. Мальчишка прищурился, несколько раз зажмурился и попытался прогнать навязчивую дрему, бегая глазами по лицам однокашников. Вот Петька передает записку Лелечке, вот Ниночка ударилась лбом о поверхность парты, надрывно выдохнув и пробормотав нечто на подобие: «Домой хочу-у…», а вот Сью грызет Васькину ручку… Васька вытаращил глаза и мотнул головой. Кудряшки хлестнули его по лицу, но видение длинноволосой большеглазой особы со смазливой наглой рожицей, не менее нагло терзающей белыми зубками пластмассовую поверхность канцелярского товара, за который был отдан чертов полтинник, не пропало. О, боль, которую испытал первоклашка, наверное, можно было спокойно сравнивать с болью этой самой письменной принадлежности, находившейся во рту противной девчонки. И зачем он вообще согласился дать Мэри ручку? Вот ведь сидит двадцать с лишним человек, а она именно к нему пристала! — Помоги мне! — кричала ручка, глядя на хозяина несуществующими глазами. — Терпи, дитя мое! — мысленно отвечал Вася, терзаясь от безвыходности и жалости к ни в чем неповинной вещи. Спустя пятнадцать секунд душевных метаний от помыслов встать и врезать Марьюшке, Васька решил успокоиться, мужественно скорчил угрюмую рожу, призывая себя к смирению и терпению, недовольно крякнул и уткнулся носом в учебник. Тут же, стуча по мозгам первоклашек монотонным громким звуком, за дверью взревел звонок с урока. Дети, дослушав уже въевшуюся в нервные системы серенаду до конца, вспорхнули со стульев и, бормоча что-то, сонными мухами разбрелись кто куда. Заметно погрызанная и потрепанная, похожая на еретика после веселого пати с компанией инквизиторов, ручка вернулась к хозяину через соседа Сью — Никиту. Сама «Воплотительница лица и сэрдца класса» (как Мэри себя величала) была не в состоянии дотащить свой царский зад до первого ряда у стенки. Васька с сочувствием поглядел на вещь, повертел ее в руках и засунул в пенал, пообещав сам себе простерилизовать беднягу хлоркой. Это надо — какая участь! Наверняка, никому бы не пришлось по вкусу быть объеденным самой Мэри Сью. «И вот делай людям после этого добро», — кисло сообразил мальчишка: «В следующий раз дам — попрошу до конца доесть…». А меж тем, у парты много раз упомянутой Машеньки, завязывался весьма интересный разговор между ребятами. — Вот когда я вырасту, — говорил Гоша, рыжий мальчишка с конопушками по всему лицу, — то стану военным, женюсь на самой красивой девочке в мире и у нас будет десять детей. Васька, навостривший уши, тихо хрюкнул, подавившись смешком. Мэри тем временем гордо вздернула носик. — Мне мама сказала, что если я выйду замуж за миллионера, то могу не работать. — она пренебрежительно махнула рукой, — И не учиться. И вообще, ни посуду там какую-то мыть, ни полы. Буду летать в Турцию, ну, в ту, которая в Париже каждое воскресенье. Я заведу себе милую маленькую собачку. И да, у меня будет три ребенка. — Сью вошла во вкус повествования, — Габриэлла Прекрасная, Рудольф Длинноволосый… — И Акакий. — тихо хихикнул Вася, решив, что дальше бред про «Турцию в Париже» слушать не желает. Правда, уйти в свои мысли мальчику так и не дали. — Вась, а ты? — окликнули его с того ряда. Вася задумчиво повертел головой и ухмыльнулся. — А я заведу себе рабов. И яхту. — на этом он отвернулся, закрывшись учебником. — Но… Рабов же нельзя! — возмутился Никита. Дети, оставшиеся на перемену сидеть в кабинете выжидающе глядели то на Ваську, то на Никиту, а Мэри, похоже, собиралась сожрать взглядом обоих, ибо перспектива рабовладельца ее очень даже прельщала. — Владыке Преисподней все можно… Васька принялся ковырять ногтем ровную поверхность парты, решив, что на следующей перемене пойдет встретиться с сестрой. *** Это был высокий худощавый гладковыбритый мужчина лет тридцати с зачесанными назад каштановыми волосами, одетый в старую, но чистую белую рубашку и самые обычные черные брюки от строгого костюма. Его поношенный и кое-где зашитый аккуратными, но неумелыми стежками пиджак висел на спинке учительского кресла. Не с первого раза, но можно было понять, что этот человек не женат, живет один на невысокую зарплату учителя, но живет, видимо, неплохо и ему вполне всего хватает. Вот он обводит строгим взглядом зашумевший класс, заставляя подростков притихнуть, поправляет очки и продолжает объяснять урок, параллельно с этим быстрыми резкими движениями чертя на старенькой, поцарапанной в некоторых местах доске таблицу. Сашка, замерев аки памятник незабвенному Ленину, облюбованный голубями на главной площади ее городка, не моргая и, кажется, даже не дыша, занималась одним из своих любимых дел: описывала в пустой головенке человека и его действия, да и вообще, творила всем что угодно, помимо того, что надо, пропуская мимо ушей что-то там про коэффициенты, про то, что в следующем году ей сдавать ОГЭ и про то, что «Все это очень важно, и если вы сейчас не выучите — быть вам, деточки, бомжиками до конца дней своих». — Ну, поняли? — с какой-то детской наивностью спросил учитель, глядя на сонно моргающую аудиторию. Аудитория ответила нестройными протяжными междометиями. Сенсей, едва удержавшись от усталого стона, с безнадежностью опустился в кресло, параллельно пробегая глазами по классу, в поисках камикадзе, могущих встать и отрапортовать правило. Тут учитель наконец ощутил на себе пристальный немигающий взгляд, беспокойно поерзал и обратил свой взор в сторону Александры. Та с какой-то странной полуулыбкой глядела на него, при этом, судя по глазам, находясь сейчас хоть на седьмом небе, хоть в Альпах, хоть где-нибудь на Нептуне, но явно не на уроке. На мгновение преподаватель даже усомнился в том, что ученица вообще жива, но она вдруг с шумом втянула в себя воздух с такой жадностью, будто до этого кислород являлся для нее чем-то совершенно недоступным. Итак, он… Смотрит на меня. Смотрит на меня… Смотр… Сашка вдруг нервно икнула, направив ход своих мыслей в нужное русло. Что? Почему он смотрит на меня?! Зачем, скажите ради святой Чупакабры, он смотрит на меня?! — Ух, какой накал страстей! Он смотрит на нее, она смотрит на него. Искра, буря, цифра два рядом с фамилией Лермонтовой в журнале. — Вдохновение буквально из неоткуда появился на месте рядом с Сашкой, сидящей за партой без соседа. Он, ухмыляясь, подложил руку под щеку и принялся смаковать компотик, помешивая его в бокале и ожидая кульминации сей сцены. Сцена, к великому разочарованию Вдохновения и половины класса, завершилась звонком с урока. Черкнув в незаполненном дневнике домашнее задание, Сашка опрометью выскочила из кабинета одной из первых, бубня себе под нос проклятия. *** — Вон та девчонка, — Сашка жестом указала на одиннадцатиклассницу, мило беседующую со своим ровесником, — вчера покрасила волосы в светлый потому, что думает, что ее парню больше нравятся блондинки. А вон та, — фикрайтерша кивнула на шестиклашку, — милейшая особа наконец накопила себе на новые хорошие наушники. Всю прошлую четверть она не расставалась со старыми, а потом они вдруг пропали и девочка, простившись с платными завтраками принялась копить. Хотя, может, ей просто родители подарили. Но я пытаюсь подмечать детали. — Да неужели? — хмыкнул Вдохновение, прищурившись, — Скажи тогда, какого цвета глаза у того чувака, с которым ты ноне играла в гляделки? Сашка, вытаращившись на фикус, аккуратно стоящий на полочке, прибитой к стене у входа в очередной кабинет, принялась судорожно вспоминать. — Карие? — наконец выдала она, кусая губу. Вдохновение победно цокнул языком. — Два тебе, Лермонтова. Серые. — Сашка в ответ обиженно надулась, а Вдохновение решил потешить свое самолюбие. — А как ты меня опишешь? — Одним словом. Противный. — фикрайтерша снова что-то неразборчиво пробубнила, тыкая пальцем в экран телефона. Страничка ФикБука открываться совершенно не хотела, что медленно, по капелькам, но выводило Сашку из себя. — Привет землянам! — Васька, наконец выползший из кабинета, таща на себе портфель, махнул рукой в приветствующем жесте, завидев впереди нахальную рожу Сашки и еще более нахальную рожу Вдохновения. — И тебе не хворать. — Дружелюбно отозвался блудный любимец фикрайтерши. Муза приветливо дернула ухом, а Сашка в свою очередь подняла полный вселенской скорби взгляд на приблизившегося брата и спустя пару мгновений изрекла: — Кто мой брелок разрешил брать? Меня спросить не забыл, не? — Александра уже потянула загребущие ручонки к позолоченной цацке, стремясь забрать украденное. Васька же ловко извернулся, явно не желая возвращать ему по праву не принадлежащее, отскочил в сторону и мельком заглянул в телефон сестры. — У тебя отзыв! — Сашка эту реплику мастерски проигнорировала, решив, что это очередная обманка со стороны «любимого братца». Тот не церемонясь более, пустился в сторону мужского туалета, побрякивая карандашами в портфеле, и в надежде найти временное укрытие. Брелок нагло подмигивал и сверкал, вскоре скрывшись из поля зрения злой и растрепанной фикрайтерши. Девушка, решив, что в этой жизни вообще нет ни справедливости, ни счастья, тяжко вздохнула и снова включила свой телефон. К удивлению и Вдохновения, и Сашки, и пространственно-временного континуума один отзыв действительно болтался непрочитанным. В следующий момент школу едва не разнесли радостные вопли счастливой фикрайтерши. Если ваш друг/брат/сестра/ученик пытается на ходу подмечать какие-то детали, периодически описывает людей, порой выпадает из реальности и радуется некому отзыву так, как будто ему только что вручили нобелевскую премию, то, вероятно, перед вами фикрайтер.