Разлюби меня

Персиваль выглядел измученным: круги под глазами, синие до черноты, запавшие щеки, воспаленные красные веки, еще больше седины в волосах. Когда он подавал таможеннику паспорта, его пальцы мелко дрожали, словно руки не выдерживали собственной тяжести. Когда он смотрел на миссис Грейвз, в его глазах проскальзывало странное выражение — смесь обожания и глубокой острой боли. Она смотрела на него с бесконечной любовью и восхищением. Ее тонкие пальцы безвольно лежали на его предплечье, лишь иногда приподнимаясь и поглаживая плотную ткань черного пальто. Персиваль забрал документы и отошел в сторону, взглядом ощупывая толпу. Вынырнувшая навстречу Тина проглотила улыбку, едва успевшую появиться на губах, и уставилась на миссис Грейвз. — Тина, — резко окликнул ее Персиваль, заставляя перевести внимание на себя. — Познакомься, это Лили, моя жена, двоюродная сестра мистера Скамандера. — Добрый день, — Тина прищурилась, вглядываясь в лицо женщины, и протянула ладонь для рукопожатия. Миссис Грейвз лишь слегка сжала ее пальцы и, стеснительно улыбнувшись, опустила глаза в пол. — Ты взяла все, что нужно для регистрации? — Да, — Тина поджала губы. — Мы нарушаем регламент. Мистер Грейвз, если бы это были не вы… — Но это я, — прервал ее Персиваль, наводя на всех троих дезиллюминационные и заглушающие чары. — Пожалуйста, давай закончим все как можно быстрее. Моя жена устала, ей нужен отдых, — Тина удивленно вскинула брови: по ее мнению, если кому из этих двоих и нужен был отдых, так это не свежей и румяной Лили, а бледному измученному мистеру Грейвзу. — Пиши, тринадцать с половиной дюймов… — Мистер Грейвз, я так не могу, — Тина огорченно засопела. — Я должна проверить сама, простите. Персиваль задумчиво посмотрел на нее, потер пальцами лоб и покачал головой: — Не надо, Тина… Но она уже протянула руку к Лили и попросила: — Миссис Грейвз, позвольте, пожалуйста, вашу палочку. Лили сначала беспокойно взглянула на мужа и, лишь получив усталый кивок, передала палочку. У Тины во рту моментально стало сухо, язык прилип к небу. Она судорожно вдохнула, осмотрела палочку со всех сторон, неверяще помотала головой и зажмурилась. — Я же говорил, не надо… — голос Персиваля донесся до нее словно сквозь толщу воды. — Поэтому я и просил тебя прийти сюда. Мистер Скамандер попал под очень неприятное проклятие, и я привез его в Америку, потому что хочу помочь все исправить. *** По правде говоря, это была ложь. Персиваль не собирался ничего исправлять. Он влюбился в Ньюта Скамандера практически с первого взгляда, как только сошел с трапа корабля в Саутгемптоне и увидел его — рыжего, веселого, с искрящимися зелеными глазами и растрепанными волосами. Ньюта не привлекали мужчины, к тому же сам он влюбился в Тину, и, совершенно очевидно, у Персиваля не было ни единого шанса. Его чувства так и остались бы без ответа. Все, что он мог — смотреть, но не трогать. А потом, в очередной попытке найти обскура, они наткнулись на группу последователей Гриндевальда. Лили появилась на свет в ночь с двадцать первого на двадцать второе июля в Шордиче в результате попадания в Ньюта неизвестного проклятия. С того момента Ньют стал считать себя женщиной. Он не помнил абсолютно ничего из своей прошлой жизни, совершенно не интересовался животными и был без памяти влюблен в Персиваля. Сначала Персиваль честно старался все исправить. Он отправился к Тесею, потом к Дамблдору, метался по Британским островам, ночевал в библиотеках, часами объяснял Лили, что она — это Ньют, и что они не могут быть вместе, потому что ее чувства ненастоящие. Лили слушала его внимательно, чуть склонив голову набок, а потом тихо плакала. И Персиваль не мог не утешать ее, не мог удержаться, чтобы не осушить слезы горячими поцелуями, не мог сопротивляться, когда ее руки — руки Ньюта — гладили его лицо, ложились на плечи, тянули рубашку вниз. Персиваль пробовал оставить ее у Тесея, но Лили довела себя до истощения, до нервного срыва, выплакала все глаза и на все уговоры и просьбы успокоиться, поесть, умыться, отвечала лишь тем, что хочет к своему возлюбленному. Персиваль выдержал неделю. Семь дней бесконечности, когда каждую секунду ему казалось, что из него вынимают душу по кускам. На восьмой день он приехал с кольцом для Лили и планом для Тесея: он заберет Ньюта в Америку и там попробует найти средство вернуть Ньюта обратно. На самом деле, он просто хотел увезти своего Ньюта — свою Лили — подальше от людей, которые действительно могли найти способ снять проклятие. Сейчас, стоя перед Тиной и глядя на ее искаженное страданием лицо, Персиваль испытывал триумф человека, который обманным путем заполучил то, что ему не предназначалось. И пускай по ночам его изводила совесть, пускай его счастье было лишь призрачной химерой, обманом, волшебной дымкой, которая в любой момент могла растаять или уничтожить его, Персиваль готов был пойти на такие жертвы. Впервые за долгие годы, а может и за всю жизнь, он полюбил так сильно, что готов был пожертвовать всем, что имел. *** — Тина, — Персиваль встряхнул девушку за плечо. — Ньюту нужна твоя помощь. Не нужно светить его палочку в документах, хорошо? Заполни все сама, мы пойдем. Она заторможенно кивнула, глядя им вслед, и только через пару минут поняла, что беззвучно плачет, слизывая соленые слезы с губ. *** Персиваль снял с дома защитные чары, повернул дверную ручку, взмахом руки зажигая в коридоре свет, и пропустил Лили перед собой. Она вошла, робко оглядываясь, обернулась на Персиваля и улыбнулась одними уголками губ. Он помог ей снять пальто, попутно прикоснулся легким поцелуем к руке и повел за собой наверх. — Устала? — ласково спросил Персиваль, заводя ее в спальню и принимаясь доставать из карманов чемоданы и увеличивать их. — Мне кажется, ты устал больше, — она села на краешек кровати и протянула к нему руки. Персиваль подошел ближе, сел на пол и уложил голову ей на колени, скользнул руками под юбки, погладив ее ноги сквозь чулки. Лили тихо рассмеялась и осторожно потянула его за волосы: — Мне надо в ванную. — Он подался выше, слепо ища ласки, и она наклонилась, даря ему невесомый поцелуй. — Я помогу тебе раздеться, — хрипло прошептал он, плавно поднимая юбки до колена и расстегивая подвязки. Персивалю до рези в глазах хотелось скользнуть ладонями вверх, поднимая ткань до самой талии, вдохнуть терпкий запах возбуждения, подарить наслаждение губами, языком, пальцами, всем собой. Но нельзя. Лили этого не поймет, она нежная и ранимая, ее надо боготворить, надо обожать. Нельзя допускать грубости или фамильярности. Он мягко потянул чулок вниз, стянул его и аккуратно отложил в сторону, подхватил ногу под коленом и прижался щекой к ступне, поцеловал свод стопы и поднял глаза на Ньюта. Тот откинулся на локти и смотрел из-под рыжей челки, невинный, словно никогда не стонал под ним, не выгибался на лопатках, не просил пересохшими губами, чтобы Персиваль брал его снова и снова… — Я твой муж, — прошептал он. — А я твоя жена, — Лили засветилась улыбкой. Персиваль быстро опустил глаза и принялся бережно снимать второй чулок. Она ушла мыться, а Персиваль так и остался сидеть на полу, уронив голову на грудь и перебирая в пальцах тонкую ткань. Наконец, услышав, что шум воды прекратился, он заставил себя подняться и принялся разбирать чемодан, вынимая вещи и развешивая их в шкафу. На плечи ему легли прохладные руки, слегка помассировали, скользнули дальше на грудь, обнимая поперек. Ньют уперся подбородком ему в ключицу и слегка подул в ухо. Персиваль прикрыл глаза, наслаждаясь его теплом и нежным ароматом лаванды, развернулся — и словно с головой нырнул в воду, прижимаясь поцелуем к сухим гладким губам. Ньют застонал, чуть откинул голову, утягивая Персиваля за собой на кровать. — Ты прекрасна, — прошептал он, рассматривая лицо Ньюта сверху. — Я хочу сделать тебя самой счастливой на свете. — Я уже самая счастливая, ведь ты со мной, — Лили провела пальцем по его брови. — Люби меня, — она провела языком по своим губам и прикусила нижнюю. Персиваль втянул воздух сквозь зубы и слегка толкнулся вперед, ощущая бедром твердость чужого члена. Он с нетерпением, но аккуратно, снял с Ньюта шелковую ночную рубашку, сбросил свои штаны на пол и прижался поцелуем к его шее, облизал кадык, огладил ладонями твердую грудь с крошечными сосками, провел ниже до впалого живота, до лобка, покрытого жесткими курчавыми волосами. Ньют легонько подтолкнул его голову ниже. Персиваль лег щекой ему на бедро и поднял глаза: — Чего ты хочешь? Скажи. — Поцелуй меня… там, — Ньют покраснел до самых корней волос. — Пожалуйста. — А ты меня потом поцелуешь — там? — беззлобно усмехнулся Персиваль и длинно лизнул его член, вырвав приглушенный стон. — Да, да, пожалуйста, еще. Персиваль открыл рот и накрыл головку, погладил языком дырочку уретры, провел по уздечке, втянул глубже, щедро смачивая слюной. Одной рукой он взял в горсть яички, нежно помассировал их, скользнул пальцами дальше. Другой рукой провел по бедру, сжал, впиваясь пальцами в кожу. Он был рад, что Ньюту не пришло в голову побриться: Персиваль любил мужчин, хотел мужчин, хотел Ньюта. Иногда он смотрел на Лили, на ее подведенные глаза и ярко-алые губы, и в груди все сбивалось в ледяной комок. Это была какая-то чужая, чуждая ему женщина. Но потом наступал вечер, Ньют смывал с себя краску и становился собой — тем, кого Персиваль так дико, безумно, оглушающе любил. Настолько, что готов был целыми днями терпеть рядом с собой Лили, лишь бы ночами быть с Ньютом. Он потянулся наверх, прижался к его губам, вводя член в растянутый от частых занятий любовью вход. Ньют ахнул, закатил глаза и вцепился пальцами ему в плечи, обвил ногами, подталкивая, приглашая, заставляя двигаться быстрее, глубже, резче. — Останься во мне, — попросил Ньют, ласково скользнув ладонями по шее Персиваля и прихватив кончиками пальцев волосы на затылке. Персиваль прикрыл глаза, набирая темп, схватился рукой за изголовье кровати, стучавшей спинкой об стену, другой в том же ритме принялся дрочить Ньюту — тот кончил первым, и сперма легла белесыми полосками ему на грудь и Персивалю на живот. Ньют не дал ему выйти, обхватил ладонями лицо и принялся мокро целовать. Персиваль счастливо стиснул его в объятиях и выплеснулся внутри, застонал от нахлынувшего счастья, оставил Ньюту на плече лиловый засос и откатился в сторону. Ньют опустил руку вниз, провел между ног, поднес пальцы к лицу, рассматривая густеющую сперму. — Как ты думаешь, у нас получилось? — спросил Ньют, перекатив голову на сторону и рассматривая Персиваля. — Получилось что, любовь моя? — он поймал его руку и переплел их пальцы, ощущая влагу собственного семени. — Ребенок, — Ньют подвинулся ближе и положил голову Персивалю на грудь. — Хочу от тебя ребенка. Персиваль тяжело сглотнул и уставился невидящим взглядом в потолок. Через месяц, вернувшись домой с работы, он нашел Лили рыдающей на полу посреди гостиной. Она вся была перемазана в крови, и сердце у Персиваля на секунду остановилось в ужасе: с Ньютом случилось что-то страшное. Он упал на колени, как был, прямо в пальто, обхватил его, прижимая к себе, и торопливо осмотрел. Лили, не прекращая рыдать, бормотала что-то про ребенка, про то, что ничего не вышло, просила прощения. Кровь шла из носа — Персиваль облегченно выдохнул, взмахнул рукой, накладывая кровоостанавливающее заклинание, и поцеловал Ньюта в макушку. — Прости меня, — снова прошептала Лили, впиваясь бледными окровавленными пальцами в отвороты его воротника. — Мы попробуем еще раз, в следующий раз все получится, обещаю. Прости меня. — Я не сержусь на тебя. — Персиваль достал из кармана платок и принялся стирать с ее лица пятна. — Ты ни в чем не виновата, я люблю тебя, — он проникновенно посмотрел ей в глаза и улыбнулся. — Главное, чтобы с тобой было все в порядке, это самое важное. Персиваль встал сам и помог подняться Ньюту, отвел его в ванну, уложил в теплую воду, отмыл и, завернув в огромное банное полотенце, вынес на руках в спальню. Когда-то Ньют был обычным мужчиной с нормальным телосложением, но теперь он исхудал почти до костей, так что нести его было бы совсем легко, не случись с самим Персивалем то же самое. Он сбросил влажные вещи прямо на пол, лег рядом с Ньютом, спрятал его в кольце своих рук, непрерывно обещая защитить, помочь, спасти. Персиваль понимал, что пришло время сдержать обещание, данное Тесею. Он отвез Ньюта в индейскую резервацию. Старая сморщенная, как сморчок, индейская скво даже не подняла на них глаза, когда они вошли в вигвам. — Проклятье основано на любви, — сухо заметила она, не отрывая взгляда от мелких косточек на полу, — нет любви, нет проклятия. Персиваль нахмурился, обернулся к Лили, попросив ее уйти, и, склонившись к самому лицу старухи, прошептал: — Как мне заставить себя разлюбить ее? Женщина впервые подняла на него глаза и неприятно усмехнулась: — А при чем здесь ты? Проклятие на ней. Персиваль сказал Лили, что все будет хорошо, и она, как всегда, поверила ему. Он целовал ее запястья, каждый палец, как верный пес, вылизывал ключицы, прикусывая кадык, судорожно дергающийся, когда Ньют хватал ртом воздух, задыхаясь от удовольствия. Как заставить кого-то разлюбить себя? Как заставить себя захотеть этого? Бессонница теперь не оставляла его ни на минуту — по ночам он сидел в кровати, смотрел в щель между шторами. За шторами холодно блестело оконное стекло. За окном — сад, за садом набрасывал гладкие волны на шершавый песок океан. Иногда Персиваль тихо, очень осторожно, чтобы не разбудить Ньюта, накидывал на плечи халат и выходил на улицу. Дышал соленым воздухом, ломал мелкие веточки на яблонях и возвращался в дом, лишь окончательно продрогнув. Когда силы совсем закончились, он сдался и начал пить зелье сна без сновидений. Благо он теперь был не начальником департамента, а всего лишь главой сыскного отдела — тем лучше, можно вздремнуть на работе между планеркой и ланчем. В очередной раз выйдя ночью из дома, Персиваль вернулся с охапкой ароматной сирени, бросил ее на столик и принялся открывать один за одним шкафчики в поисках вазы. Вместо вазы он нашел батареи пузырьков с зельями, настойками, травами: боровая матка, шалфей, девясил, экстракт из волос русалки, множество незнакомых Персивалю названий. Он с ужасом выгреб все на стол, бутылочки покатились в разные стороны, на пол, разлетелись на осколки. Персивалю только и осталось, что упасть лицом в ладони, а, подняв голову, он заметил Лили — она стояла в дверях босая, лицо искажено страданием. Персиваль посмотрел себе под ноги и покачал головой. Он знал: нужно что-то предпринять, прямо сейчас. Это все плохо, очень плохо, нужно было спасти Ньюта, но как это сделать? Нужно заставить его разлюбить… Не его — ее. Персиваль сделал шаг, второй, стекло под ногами заскрипело, застонало, впилось в ботинки, Лили безмолвно зарыдала — слезы потекли по ее щекам, скатываясь на губы, срываясь с подбородка на ткань ночной рубашки. Персивалю казалось, что он идет бесконечно долго. Каждый шаг давался ему с таким трудом, будто ноги вязли в болоте. Он слышал, как тикали в коридоре часы, их мерный стук отдавался болью в висках. Персиваль занес руку, время задохнулось, пронизанное его страданием, необходимостью сделать то, что нельзя будет исправить. Ладонь разрезала воздух, пронеслась белесой молнией — и все взорвалось звонким всплеском пощечины. Лили в ужасе подалась назад, прижимая пальцы к щеке, посмотрела безумно, не понимая, что произошло. Персиваль перестал дышать. Он не мог сделать вдох, не мог сделать выдох. Он весь сосредоточился в том месте, где по щеке Ньюта расползалось красное пятно. В груди заполыхало, глаза пересохли, требуя моргнуть, но никак не получалось. Лили издала полустон-полукрик, упала спиной на стену и сползла на пол. Персиваль свалился на колени перед ней, хватая ее за руки, потянул на себя, не давая закрыться, не давая уйти от прикосновения. — Что я наделал, что я наделал?! — он пытался заглянуть ей в глаза, но она закрывала их, мотала головой, слезы текли градом. — Никогда больше, никогда, прости, прости меня, я не могу без тебя жить, прости... Персиваль заговаривался, путаясь в словах, в мыслях, сжимал Ньюта до боли, впиваясь зубами себе в предплечье, оставляя глубокие следы, наливающиеся кровью. Он не сможет, никогда не сможет обращаться с ней так, чтобы она его разлюбила. Он был готов вынуть сердце и отдать ей, лишь бы загладить свою вину. — Ты устал, — прошептала ему на ухо Лили. Ее прохладные руки погладили его по лбу, он лег головой ей на колени. — Я все понимаю, я не злюсь, ты бы никогда так не поступил, если бы с тобой было все хорошо. Я тоже виновата. Я должна была тебе сказать, что лечусь, я должна была посоветоваться с тобой… Персиваль приподнялся, обхватил руками ее лицо и прижался губами к губам, целуя яростно, глубоко, отчаянно. — Дело не в тебе, дело во мне, — он ласково убрал волосы с ее лица. — Это мне надо лечиться, не тебе. Я не понимал, как это для тебя важно, но я обещаю, что теперь отнесусь ко всему серьезно. Если ты хочешь ребенка, у нас будет ребенок, я клянусь тебе. Если это то, чего ты хочешь. — Я хочу, — ее лицо осветила еле заметная улыбка. Персиваль вернул голову ей на колени. Если будет мальчик, то они обязательно назовут его Ньютоном. Не если. Когда.