Ведьма и охотница

В окружении диких цветов и пахучих трав на поляне, где царит не по-осеннему сильная жара, возле костра танцует ведьма. Духи и демоны пробуждаются, выглядывают из тёмной стены деревьев вокруг — пробил их час, пришла ночь ужаса и восторга, тыквы изогнули вырезанные рты в кривых ухмылках, стоя на столах в домах людей, которые наивно думают, что они сами придумали этот праздник. Ночь, когда нечисть ступает на землю и хозяйничает до утра, когда самые яркие и невообразимые кошмары сбываются, когда людской род веселится, пряча внутри древний страх не увидеть вновь рассвета. Ведьма не впервые проводит этот ритуал, но никогда раньше ей ещё не доводилось читать заклинание одной. Пронзает грустное напоминание: клан с каждым годом всё слабее. Ещё пара лет — и, если ничего не изменится, однажды на Хэллоуин костёр согреет лишь пустоту. Однако, пока Верховная жива, с ней словно живы и остальные ведьмы, и для клана есть надежда — вот она, покоится на изящных округлых плечах, на которых причудливо пляшут тени высохших веток. Губы ведьмы шевелятся, произнося давно знакомые, впечатавшиеся в кровь слова. Она обращается к демонам преисподней, прося себе жизни долголетней, миру — неиссякаемой магии, девушкам, достойным стать частью клана, — сокровенную силу сливаться с природой. Голос порой срывается — ведьма боится, что никто и никогда не откликнется на её зов, и окажется она последней из себе подобных, и закончится клан на её мимолётной жизни. Губы не только просят, но и проклинают — проклинают охотников на ведьм, что за какое-то десятилетие истребили их почти полностью. Ведьма просит гнев в сердце обернуться ураганами и грозами, чумой и войной для тех, кто пошёл войной на них, веками мирно живших под покровом леса. Пламя костра подрагивает, и ведьма резко оглядывается, и едва успевает поймать стрелу, ей в сердце летящую. Иссиня-чёрный наконечник отражает огонь — смазан ядом, смертельным даже для ведьм, которые знают, как себя защитить. Ведьма оборачивается. На опушке леса выделяется силуэт — неясно даже, чей, потому что фигура закутана в длинный плащ, и низко надвинут капюшон — верят люди, будто прислужницы дьявола могут причинить им вред, однажды увидев их лица. Руки, натянувшие тетиву лука, не дрогнули, и будь ведьма чуть менее проворной, уже лежала бы на земле, корчась в предсмертных муках. Любой охотник — всего лишь человек, напоминает себе ведьма, и, улыбнувшись не угрожающим оскалом, но лишь несильно и застенчиво, поводит плечами, скидывая лёгкую накидку, обнажая бледную кожу и плавные, будто созданные из воздуха очертания тела. Глаза охотника темнеют, но от вожделения ли или ярости? Ведьма осторожно отбрасывает отравленную стрелу в сторону и заговаривает первой, и её голос смешивается с шёпотом осеннего ветра. — Зачем тебе убивать меня, когда я могу исполнить твоё любое желание? — ноги щекочет пожухлая трава, когда она шагает вперёд, чтобы её тело осветил свет костра. — Покажи же мне своё лицо, охотник. Ни одна живая душа не может противостоять чарам ведьмы. В глазах напротив всё ещё заметно колебание, но рука всё же поднимается, откидывая капюшон, и ведьма растерянно замирает. Она впервые видит охотника-девушку. Светлые волосы выбиваются из тугой причёски и спадают по плечам, а серо-голубые глаза глядят с недоумением и любопытством. Ведьма прищуривается, ещё ближе подходя. Сколько раз она заманивала в гибельную ловушку страсти мужчин, не счесть, но что делать ей сейчас? Её зоркий глаз за неловкостью охотницы видит и скрываемое вожделение, но неужели это окажется так же просто? — Как тебя зовут? — спрашивает ведьма, искренне желая знать, что за имя у странного существа перед ней. Женщины не становятся охотниками — по таким глупым правилам живёт мир людей. — Эмма, — отзывается та, хмурясь, но тоном совершенно обыденным, будто нет в этой ситуации ничего необыкновенного. — А тебя? Тут уж и ведьму невольно берёт оторопь, и в замешательстве она называет своё настоящее имя, что до этого не открывала никому — даже будучи Верховной клана, представлялась подругам по-другому. — Реджина, — тихо слетает с губ. — Я пыталась тебя убить, — ещё сильнее наморщивает лоб Эмма, а её пальцы крепко вцепляются в лук — судя по всему, самодельный. — Но не смогла, — Реджина останавливается, когда их носы чуть не соприкасаются. — Что же, не выстрелишь снова? Эмма, как зачарованная, качает головой, и Реджина, усмехнувшись, протягивает руку и убирает растрёпанные пряди волос с её лица. — Что ты со мной делаешь? — еле слышно давит из себя Эмма, и страх мешается в её голосе с интересом. — Как ты это делаешь? Почему я не могу шевельнуться? Почему я…? — Почему хочешь сделать вот так? — Реджина наклоняется совсем близко и легко прикусывает её верхнюю губу, а потом, едва касаясь, ведёт по ней языком. Эмма дёргается, как от удара, но с места не двигается, почему-то выжидая. — И так? — целует удивлённо раскрытые губы, мягкие, намного мягче, чем у охотников, которым не посчастливилось набрести на Реджину до этого. — Дорогая, ты же знаешь, что я ведьма. Большинство людей просто не способны устоять передо мной. — Но мы же обе женщины, — шепчет Эмма, а руки её уже ложатся Реджине на талию, как у повинующейся кукловоду марионетки. — И от этого ты желаешь меня меньше? — выдыхает ей в ухо Реджина, а её паутина уже опутала охотницу и цепко держит, не давая ни единого шанса вырваться. Эмма качает головой и сама тянется к губам Реджины, и её глаза блестят, словно она пьяна, и Реджина, целуя её, думает невольно, какая Эмма красивая и как жаль будет убивать её утром. Но всё это, говорит она себе, будет потом, а сейчас Реджина опрокидывается на спину, и Эмма падает сверху, и они приземляются на жёсткую и холодную землю, которая для ведьмы становится мягче и теплей любой постели, и плащ с Эммы срывает будто не Реджина нетерпеливыми руками, а бушующий ветер, вызванный дыханием призраков. * * * Утро приходит с моросящим дождём, пронизывающим холодом, который чувствует даже разгорячённое тело ведьмы, и дурманящим запахом кожи спящей Эммы. Реджина обнимает её крепко за талию и спрашивает себя, что она делает — убить бы давно охотницу, и дело с концом, но почему-то не может разжать кольцо рук, не может, как тысячу раз до этого, вырвать сердце прямо из груди и раздавить в пыль — кажется, что если она сделает это, то станет нестерпимо холодно, и жар Хэллоуинской ночи уйдёт навсегда. Всё-таки она кладёт ладонь на обнажённую грудь Эммы — сама не знает, чтобы убить или просто ощутить биение чужого сердца. И замирает. От ровных, мерных ударов к ней взывает, тянется чистая магия, дикая, неприручённая, сокрытая даже для самой её обладательницы, и Реджина, распахивая глаза, крепче прижимает Эмму к себе, веря и не веря своим инстинктам. Ведьма — и охотница на ведьм? Какая глупость. А серо-голубые глаза тем временем уже открыты, и на Реджину взирают с растерянностью и смущением. Реджина, не смея верить своему счастью, тянется поцеловать, но Эмма резко отшатывается и часто дышит. — Что? Что? Что произошло? — Эмма, — начинает Реджина мягким тоном, каким давно ни с кем не говорила, но та отталкивает её. — Ведьма! Как ты…? Ты соблазнила меня? О боже! — руки Эммы лихорадочно шарят вокруг и, наткнувшись на тонкую накидку Реджины, подхватывают её, судорожно накидывают на покрывшееся мурашками тело. — Эмма, — Реджина, будто не желая спугнуть дикого зверя, берёт её за руку, — это прозвучит безумно, но в тебе тоже есть кровь ведьм. Оставайся, и я научу тебя всему, что знаю. Ты нужна мне, — и это до безумия страшная правда, потому что Реджина не знает, найдётся ли ещё в мире хоть одна девушка, наделённая природной — или, как прозвали люди, нечистой — силой. Эмма дрожит, и сложно понять, от страха ли или ярости. Вдруг судорожно хватает валяющийся рядом лук, но тут же опускает и, резко выдохнув, бросается бежать. Реджина, поднявшись на ноги, провожает её взглядом и остановить не пытается — чувствует, как натянулась между ними невидимая нить, что не даст Эмме пропасть навсегда. — Эмма! — зовёт она, когда та уже почти добежала до деревьев, и тонкая ткань накидки нещадно дрожит от ветра. Эмма останавливается, как вкопанная, и Реджина могла бы в мгновение ока возникнуть рядом, прижать её к груди и никогда не отпускать, но она поднимает с земли брошенный Эммой плащ, прижимается к нему лицом и шепчет: — Возвращайся на следующий Хэллоуин. По Эмме на таком расстоянии понять нельзя, услышала она или нет, но она вдруг плотнее закутывается в накидку Реджины и дальше идёт медленно, а на самом краю леса вдруг на миг оглядывается, прежде чем исчезнуть, и Реджина скорее чувствует, чем видит неуверенное обещание. Реджина надевает плащ — тёплый и мягкий — на себя, и неслышными шагами, не сминающими траву, идёт в противоположную сторону, чтобы набрать чистой воды из озера. Она согласна немного подождать. * * * Год Реджина живёт, зная, что Эмма вернётся. В холодную зиму она ловит данное обещание в инее на еловых ветках и запутанных цепочках на снегу, весной слышит его в пересвисте птиц и журчании оттаявших ручьёв, летом читает его в тёмных тучах, предвещающих грозу, и дрожащем от зноя воздухе. Она знает наверняка — потому что ведьмы всегда выживают и потому что Эмма однажды проспала ночь в её объятиях, не почувствовав опасности даже тогда, когда Реджина сняла чары, отвела своё наваждение — тогда, когда все инстинкты Эммы должны были прокричать ей о неладном. Пару раз она даже подходит близко — слишком близко — к деревне неподалёку, где, как оказывается, и живёт Эмма. От Реджины не укрывается ничего: как она отводит взгляд при разговорах с людьми, как безуспешно пытается оттолкнуть пристающих мужчин, как всё чаще бросает привычные дела и обращает тоскующий взор в сторону леса. Я здесь, хочется крикнуть Реджине, уходи со мной прямо сейчас и оставь всё позади, но она сама дала Эмме год времени, а собственные сделки любая ведьма почитает. Лишь когда закатится солнце в вечер всех святых, чаша весов необратимо качнётся в одну сторону и никогда не вернётся обратно. Когда приходит последний октябрьский день и бьёт по голым веткам деревьев проливным дождём, у Реджины неспокойно на душе — страшно, что Эмме что-то помешает и она не сможет появиться, но ещё страшнее, что сама она не захочет отбросить обычную жизнь ради клана и ведьминских обрядов, о которых ничего не знает, ради вольного воздуха леса и тёмного покрова ночи, дающего свободу, неведомую простым людям. В полночь готова она в любой миг сорваться с места и побежать через лес к деревне. Духи леса так и носятся вокруг, чувствуя, что на сердце у ведьмы нет покоя, но помочь ей не могут. Когда рядом хрустит ветка, Реджина думает, что вот-вот лишится чувств, но стоять и дышать становится легче, когда из-за дерева появляется Эмма — в накидке Реджины, словно и не снимала её ни разу за год. Светлые волосы свободно спадают по плечам, а на лице написано спокойствие, самой Реджине даже во снах неведомое. — Я вернулась, Реджина, — она едва заметно приподнимает уголки губ, и Реджина удивляется, как её сердце ещё не выпрыгнуло из груди. Она протягивает руку, и Эмма, улыбаясь чуть шире, шагает ей навстречу, поднимая свою руку в ответ, но в следующий миг кричит от боли: ниже локтя руку насквозь пронзает стрела. Реджина задыхается, словно это её ранили, и чуть не оседает на землю, а из-за деревьев появляются молчаливые охотники — два, три, пять, восемь — нет, не сосчитать. — Дура, — шипит один Эмме, в глазах которой уже слёзы виднеются. — Замолчи и отойди в сторону. — Ведьма, — рычит другой. — До сих пор тебе удавалось избегать справедливой кары, но неужели ты думала, что сможешь похищать наших девушек и оставаться безнаказанной? Эмма кричит от боли, и Реджина, взмахнув дрожащими руками, магией мягко вынимает стрелу, залечивая рану. Эмма удивлённо хватает ртом воздух, а потом снова кричит, но уже охотникам: — Не троньте её! Я сама пришла сюда! Не троньте, уходите! — Она заодно с ведьмой! — слышится чей-то крик и одобрительный гул, а в следующий миг Реджина не видит ничего, кроме шальной стрелы, слетевшей с чьей-то тетивы и направленной Эмме в грудь. Сосредоточившись, она легко силой мысли останавливает стрелу в полёте и улыбается Эмме: бояться нечего, она защитит её от охотников и от любого, кто посмеет угрожать. Но почему глаза Эммы в ужасе округляются и смотрит она куда-то за спину Реджины? Несущегося охотника с обнажённым мечом Реджина, занятая до того спасением Эммы, видит слишком поздно. Магия быстра, даже молниеносна, но но не всесильна, и Реджина чувствует всем своим существом, что не успеет ни отразить удар, ни уклониться. Зажмурившись, она закрывает голову руками и думает только об одном: лишь бы Эмма жила, лишь бы продолжала дело клана, лишь бы не смела умирать. Мгновения пролетают, но сокрушительного удара не следует, а вместо него сквозь Реджину проносится какая-то мощная волна энергии, с ног до головы оживляющая и ласкающая её. Охотника отбрасывает на несколько шагов. Реджина, затаив дыхание, оборачивается, и не может отвести взгляд от Эммы, от её выставленной вперёд ладони, от изумлённо приоткрытых губ и распахнутых глаз, от её красоты, которая вдруг моментально приобретает ведьминские черты — дикие, но гармоничные, мягкие. — Это… это я сделала? — срывается с её губ мелодичной песней, и Реджина кивает, не скрывая своего счастья. — Спасибо, Эмма, — отзывается она и протягивает руку — как будто щеки коснуться, но Эмма пока слишком далеко стоит — невыносимо далеко. Охотники всё ещё поливают их стрелами, всё ещё несутся с топорами, мечами и копьями наперевес, но вокруг ведьм возник невидимый щит, отражающий все удары, и Реджина, взглянув на свои ладони, понимает, что они творят его вместе, и вдруг чувствует струящуюся через её пальцы магию Эммы — новую, необузданную, но ровным потоком направленную, чтобы защитить её, Реджину, от чего бы то ни было. Эмма напротив неё поднимает глаза, и в них читаются мысли, как две капли воды похожие. Реджина улыбается ей, и они шагают друг другу навстречу, и магия в кончиках пальцев начинает бурлить, а потом вскипает мощной волной, и миг спустя нет на поляне никаких охотников, и Реджина пускается бегом по высокой траве навстречу Эмме. Эмма сперва будто не может сдвинуться с места, но ноги её сами поднимаются над землёй и несут её к Реджине. Когда они сталкиваются грудь к груди, и расплываются друг у друга перед глазами, и сплетают пальцы, и одновременно тянутся поцеловать, духи леса поют неземную песню, а посреди поляны яркий костёр сам разгорается. * * * Эмма открывает глаза. Сквозь шторы пробивается серое утро Сторибрука неясными лучами тусклого света. Под тонким одеялом уже холодно, но правый бок и плечо в тепле — Реджина, кажущаяся слишком наивной и беззащитной во сне, крепко прижимается к ней. От неё исходит дурманящий запах цветов и ягод, которые Эмма опознать не может, а голова у неё кружится. Эмма недоумённо тянется за телефоном и смотрит на экран. Десять утра, первое ноября. Что было вчера? Они отмечали Хэллоуин? Откуда в разуме вдруг появились странные воспоминания — незнакомые, но почему-то родные? Эмма осторожно, чтобы не разбудить Реджину, вылезает из тёплой постели — тут же начинает дрожать от холода — и подходит к окну. По крыше гулко барабанят капли дождя, тяжело падают на те немногие листья, что остались на деревьях. Эмма стоит, пока окончательно не замерзает и пока сзади за талию не обнимают горячие руки. Реджина прижимается к ней всем телом и шепчет: — Зачем встала? Холодно. Вернись. — На следующий Хэллоуин? — вдруг вырывается у Эммы. — Что? — Мы, случайно, вчера ночью не были в лесу? Реджина смеётся, дыша ей в шею. — Ты что, перебрала? Мы были дома, Эмма. Вырезали тыквы вместе с Генри. Смотрели «Кошмар перед Рождеством». Ужинали. Когда Генри ушёл спать, в ход пошло вино, — она целует плечо Эммы, — и, кажется, его было слишком много. О чём ты? Какой лес? — Как думаешь, — Эмма накрывает руки Реджины ледяными своими, и та только охает, но не жалуется, — мы могли существовать в какой-нибудь… прошлой жизни? И если да, могли мы и там быть… — она запинается, думая, что Реджина сейчас окончательно убедится в её неадекватности, но та задумчиво хмыкает. — Парой? Родственными душами? А почему нет? Звучит, пожалуй, слишком красиво, чтобы быть правдой, но мне нравится в это верить. А теперь, — её ладони залезают под рубашку, которую Эмма накинула, вставая, — давай вернёмся в кровать. Ещё не знаю, досматривать сон или заниматься кое-чем другим, но под одеялом явно теплее, чем здесь. — Досматривать сон? — рассеянно откликается Эмма, позволяя Реджине тянуть себя за руку. — А что тебе снилось? — Не помню, — морщит лоб Реджина, — точно что-то менее увлекательное, чем тебе. Но, знаешь, — она падает на спину поперёк кровати и тащит Эмму на себя, — если мы и правда существовали где-то в прошлом, — она прерывается, чтобы поцеловать Эмму, и той удаётся продолжить разговор лишь через минуту. — То что? Реджина улыбается, ведя пальцем по её ключице. — То я уверена, что мы были ведьмами.