Питерские ночи

Юра уже привык к тому, что Ларин обычно возвращается домой заполночь, слоняясь по крышам и ночным улицам Петербурга и объясняясь тем, что именно в это время на улице создаётся та особая атмосфера, от которой он просто без ума. Сегодняшний день не становится исключением: где-то в районе часа ночи, когда Юра уже лежит в постели, скрипит входная дверь, в ванной некоторое время шумит вода, а потом, минут через пять, в спальню тихо входит Ларин. Дима старается не разбудить Юру, из раза в раз даже и не подозревая, что Хованский все равно не сможет уснуть, пока он не вернётся. — Ну, и где ты шлялся сегодня? — недовольно тянет Юра, делая вид, что только что проснулся. — Ты же знаешь, что просто ходил по улицам, — усталым голосом отвечает Ларин, начиная раздеваться. — Спи давай. — Ну и что, много наснимал, злой Ларин? — хмыкает со скепсисом Юра, закинув руки за голову и смотря на Диму, игнорируя его последнюю реплику. — Примерно на один целый ролик и ещё половину следующего, — отзывается тот, то ли не заметив иронии в голосе Хованского, то ли решив не акцентировать на ней внимание. — Завтра опять полдня монтировать буду, наверное. А послезавтра сделаю себе, наконец, выходной. Юра издаёт несдержанный недовольный вздох, но Ларин на него никак не реагирует: очевидно, устал даже для этого. Дима ныряет к нему в постель, поджимая под себя вечно мёрзнущие ноги и кутаясь в одеяло чуть ли не по самую макушку, при этом стягивая его с Юры. Хованский придвигается к нему ближе, чтобы тоже быть укрытым. При этом он недовольно морщится и поводит плечами — Ларин очень холодный. Дима же, будто назло, прижимается к нему, делая это не из каких-то романтических побуждений, а чтобы использовать Юру в качестве своего рода грелки. Окоченевшие ступни он трёт об икры ног Хованского. — Я замёрз, — жалуется он. — Заметно, — усмехается в ответ Юра. — Впрочем, в этом нет ничего удивительного. — И почему же? — вскидывает брови Ларин. — Хочешь, открою тебе один очень страшный секрет? — доверительно шепчет Юра, склонившись к ушку Ларина. Дима заинтересовано зыркает на него своими глазищами из-под надбровной дуги. Юра выдерживает небольшую паузу и все тем же тоном продолжает: — Представляешь, ты живёшь в Петербурге, солнце. Тут промозглая, холодная и сырая погода в порядке вещей. Ларин презрительно фыркает. — Ладно, всё, засыпай, пидор, — вздыхает Юра, ворочаясь и принимая более удобную для сна позу. — Странный ты, Хованский, — задумчиво тянет Дима. — Сначала «солнце», потом «пидор». Как-то резко перепрыгиваешь с ласковых слов на оскорбления. — Учитывая то, что ты спишь с мужиком, «пидор» — это не оскорбление, а констатация факта, — сонно бурчит Юра. — Спи, кому сказал.