Неисповедимы пути...

- Тишка! На диво спокоен был голос Федора Алексеевича, спокойно было и лицо его, словно не его рука сейчас всадила кинжал в сердце старого мельника. Дорогой кинжал, с каменьями – дар государя Иоанна Васильевича. Темною грудой валялся за спиною Басманова убиенный колдун, блестели, переливались во свете лучины камушки, а кровь, что с кинжала на пол земляной капала, казалась отчего-то черною. - Схоронить бы. - Изволь, боярин, - отвечал Тишка шепотом. - Да не трясись, до зари успеем. Подсоблю. - Твоя воля… Хоронить решили в лесу, под древним дуплистым дубом. Не думал Тишка, что станет Басманов марать белы руки свои – однако ж, копал наравне со стремянным, и, вопреки обычаю своему, не причитал и не кривил рот горестно. Земля была жесткая, поддавалася с неохотою, да и старик оказался тяжелехонек – но все ж управились, вынесли из избы, бросили в темную пасть земляную. - Упокой, господи, душу раба твоего… - все с тем же спокойствием, что пугало Тихона куда больше, чем привычная брань хозяина, сказал Басманов. Подумавши немного, прибавил: - Иль сатана, - и улыбнулся страшно, швыряя в яму перепачканный кровию кинжал. - Не богохульствуй, батюшка, - перекрестился Тихон. - А то что? Ехать раздумаешь? Дело твое; только не обессудь – положу тебя с колдуном рядышком; чай, радехонек будет старый черт товарищу! - Окстись, Федор Лексеич, до гробу я слуга твой. - То-то же. И не смотри так – не мог я его живу оставить, слишком много было ему ведомо, а мало ли, как дело повернется… К нему кого только не ездило, один Афонька Вяземский чего стоит… - Пожалуй, и выдал бы, коли б попал ко Малюте на дознавание. - Верно разумеешь, Тишенька. Притоптали могилку старательно, присыпали прелою листвой да ветками. Долго чистились, в избу не заходя, омыли руки водою речной. Шумел кругом лес, светил с неба месяц ласковый, ухал в чаще филин. Федор оставался спокоен, как бывает спокоен тот, кому терять более нечего. В обратный путь тронулись затемно. - Решат, небось, что старого леший унес, - утешал Тишка то ли себя, то ли Басманова. - Афонька, небось, искать станет, - ответил раздумчиво Федор. – Да то уж не наша забота. - Так, боярин; а нам всего-то две ноченьки перетерпеть. - Две ноченьки… Два столетия, Тишенька – вот об чем сердце мое вопиет… Рвется, окаянное, прочь из груди, болит непрестанно, будто вот-вот разорвется, разлуки злой не вынеся. - Крепись, Федор Лексеич, крепись; а вот приведу к завтрему лошадков добрых, да еще толику казны в место надежно схороню; а после и тронемся во путь-дороженьку, господу нашему помолясь. - А коли не ждут меня? – прошептал Басманов, опуская низко голову. - Коли так, то зарублю изменщика окаянного, а ты уж потом казни или милуй. - Коль доведется, то и без помощников управлюся. А тебе, Тишенька, будет особое доверие: я ведь не стану жить без князя, совсем не стану… Теплая выдалась ночь, даже и жаркая, однако ж, похолодел Тихон, стремянный, понявши, чего требует от него Басманов. - Не сумею сам-то, - закончил Федор Алексеевич, украдкою на Тишку покосившись. Проглотил стремянный слюну вязкую, потряс головою отчаянно да и выпалил заповедное: - Совсем на себя не похож стал, Федор Лексееич. Прикусил язык длинный – да поздно спохватился. Противу ожидания, не осерчал Басманов; усмехнулся невесело, коня верного остановил. - Истинно говоришь - сам себя не узнаю ныне… Так что, Тишенька: дашь ли обет нерушимый, исполнишь ли, в случае нужды, волю мою? - До гробу верный слуга твой, - откликнулся Тихон едва слышным шепотом.