конфронтация

Темно. Холодно. Он так давно не видел солнца. Сколько его здесь держат? Год? Два? Три? Несколько дней? В полностью изолированной камере сложно разобрать. Здесь нет окон. Из мебели только стул, к которому он прикован с момента прибытия. Пахнет потом и дерьмом. Он уже не помнит, что такое свежий воздух. — Пак Чимин, вы обвиняетесь в содействии сопротивлению! Руки вверх! И все-таки, сколько же он здесь сидит? Кажется, его арестовали в мае. Какой сейчас месяц? — Имена, ублюдок! — его личный кошмар уже который час пытается выбить информацию. Чимин не скажет. Он никогда не был предателем. Он будет молчать, пусть даже и погибнет. — Говори, сукин сын! — удар коленом приходится по скуле. Интересно, как будет выглядеть его лицо, если он выживет и выйдет? Наверное, война все еще идет. Уже столько лет прошло, а этот кошмар все продолжается. День за днем. Месяц за месяцем. Возможно, где-то в мире есть место, совершенно отличное от этого. Место, где не нужно постоянно скрываться и бороться. Возможно, остались места, где ни разу не гремели взрывы и где люди не умирают ежеминутно. А может быть прямо сейчас Антигитлеровская коалиция убила фельдмаршала, тем самым заложив основу к скорой победе? И сейчас — с минуты на минуту — сюда ворвутся его товарищи. Придут и наконец-то заберут домой. При мысли о друзьях в груди болезненно защемило. Ради них он сидит, привязанный к стулу в пропитанной запахом падали комнате. Ради них терпит бесконечные побои и оскорбления. Но, говоря прямо, он не так уж и уверен, что им это надо. Не так уж и уверен, что они живы. И совсем не уверен, что они в самом деле друзья. Кажется, щемит вовсе не в сердце. Это боль от поломанных ребер.

***

Его надзирателя не было здесь уже очень давно. Слишком давно. В комнате нет часов, но Чимин уверен, что прошло уже больше двух или трех суток. Может быть… Нет. Если бы оппозиция все же победила, его бы уже забрали. За ним бы пришли сразу же. Но что же произошло? От скуки Пак начал считать секунды. Ощущение времени чудеснейшим образом успокаивало. Удивительная сила чисел: концентрируешься на них — и весь мир словно становится более упорядоченным. Тик… так… тик… так… Тысяча четыреста сорок секунд. Ровно столько прошло, прежде чем он услышал приближающиеся к железной двери шаги. Пальцы на ногах нервно поджались. Парень затаил дыхание, словно это как-нибудь помогло бы ему. До дрожи смешная инстинктивная наивность: спрятаться под одеяло, закрыть руками лицо в неловкие моменты, задержать дыхание, чтобы тебя не нашли, хотя «охотник» уже знает, где ты находишься. Ничто из этого не помогает, но людям ужасно нравится сама концепция действенности этих по-настоящему детских методов. Дверь открылась еще через семьдесят три секунды. На пороге стоял не привычный усатый японец с хорошо заметными залысинами и выпирающим животом, а молодой подтянутый офицер. Офицер, который никогда не был на территории этой импровизированной камеры. Чимин не может разглядеть его лица. Слишком тусклый свет и форменная фуражка не позволяют сделать это с данного расстояния. В одной руке мужчина держит папку с документами, а другая покоится на спинке стоящего рядом с ним стула. — Пак Чимин, — незнакомец прошел вглубь камеры, — с сегодняшнего дня ты под моей юрисдикцией, — голос звучал устало. И — невероятно — Чимин уверен, что офицер говорил на корейском. Этот факт стал настоящим потрясением. Не меньшим, чем полное отсутствие агрессии со стороны нового надзирателя. Удивительный день. Незнакомец тем временем поставил принесенный с собой стул напротив пленника. Сел, снял фуражку и положил ее на колени. Папку оставил в руках, внимательно вчитываясь в написанный текст. А может просто создавая видимость. Тем не менее, пока он был увлечен желтоватыми листами, Чимину удалось разглядеть его лицо. Во-первых, сидящий перед ним офицер явно молод, возможно, его ровесник, а то и того младше, и явно не японец. Чести это ему, однако, не делало. «Поганый предатель своего народа», — раздраженно подумалось Чимину. Поганый предатель оказался на удивление симпатичным, и, если бы они ни были на войне, Чимин даже позавидовал бы, потому что сам он сейчас наверняка выглядит хуже некуда. Но они на войне. Он все еще пленник. Разницы никакой. Наконец, мужчина отвлекся от бумаг: — Итак. Меня зовут Чон Чонгук, — Чимин вздрогнул от звучания этого совершенно корейского имени, которым представился человек в японской шинели. — Ранг — офицер третьего подразделения блока особого назначения. И меня приставили к тебе вместо лейтенанта Ханто, — он остановился, внимательно вглядываясь в лицо заключенного. — Хочу сразу же прояснить: я не сторонник насилия. А мы с тобой вроде как и одной национальности… — Смешно слышать это от человека в форме японских захватчиков, — непроизвольно вырвалось у Пака. Голос его от долгого молчания и жажды был хриплым, едва слышным, но в абсолютной тишине комнаты его не могли не услышать. Тем не менее, у собеседника этот выпад вызвал лишь снисходительную усмешку. — Смешно слышать это от военнопленного сироты, — Чимину нечего было на это ответить. Он знал несколько тысяч слов, мог составлять предложения и уж точно мог бы объяснить этому зажравшемуся предателю, почему получилось так, как получилось. Мог бы. Но разве в этом есть какой-то смысл? Поганец узнал бы его слабые места, часть необходимой ему информации, а самого Чимина просто убили бы. А на человеческие чувства здесь уже давно всем плевать. Так было до войны. И так продолжится после. Нет никакой необходимости что-то объяснять, если это никому не надо и мало что изменит. Разве что приведет к худшей ситуации. Но и оставлять такое без ответа Чимин не умел. — По крайней мере, я не совершал того, за что потом будет стыдно, — надзиратель приподнимает бровь, а Чимин начинает злится. Над ним, кажется издеваются. — Я тоже, — связанные за спинкой стула руки сжимаются в кулаки от бессильной злобы. — Нет ничего предосудительного в желании выжить. Если жить надоело, то пожалуйста. Геройствуй до самой смерти. Но это не будет чем-то большим, чем инфантильный идиотизм, — офицер Чон тяжело вздохнул и снова уткнулся в бумаги, потирая переносицу. На это Чимину действительно нечего было сказать. — Я ничего не скажу. — Я не просил что-то говорить. — Мы не на допросе? — на секунду Пак уловил некое подобие улыбки. Над ним смеются. Почему? — Я не палач и не вышибала. А ты пленник и преступник. Ты должен быть на допросе. Я — нет. В этом и заключается парадоксальность сложившейся ситуации. Даже смешно, не находишь? — не находил. Чимин не находил это смешным. Над ним смеются, а он не может и слова сказать в ответ. Отвратительно. — Нет. — Ты ведь посещал только гражданскую школу, да? Это знак протеста такой? Потому что занятия на японском. Тебе и твоим друзьям не понравилось это, и вы решили не ходить. А потом присоединились к оппозиции. Глупое решение. Неужели не разу не думал о том, что это было слишком поспешным детским решением? — офицер говорил четко, делая интонационные паузы в необходимых ему местах. Его невозможно было не слушать. Чимину хотелось одновременно закрыть уши и продолжать слушать его. Он так давно не слышал родной речи. — К чему это? — Простое любопытство. Мне придется сидеть здесь с тобой каждый день. Было бы неплохо, если бы ты понимал, о чем я буду говорить. — В смысле? — Ну, раз я теперь твой надзиратель, это моя прямая обязанность. — Я не об этом, — этот высокомерный продажный поганец начинал знатно раздражать. Но он хотя бы не бил, не использовал его как пепельницу и не называл мусором. Если бы не длинный язык, заключение стало бы настоящим курортом. — А-а-а, ну конечно-конечно. Я имел в виду, что тебе могут быть непонятны некоторые слова. Вот и все. — Необязательно ходить в школу, заполненную японскими шавками вроде тебя, чтобы понимать эти твои «некоторые слова». Чон Чонгук лишь усмехнулся. Опять.

***

— Итак, сорок семь часов и пятнадцать минут, — офицер задумчиво чирикал на своих папках. — Прости? — Именно столько ты находишься под моей юрисдикцией. — И? — Чимин совершенно искренне не понимал, зачем ему это знать. — Ничего, — Чонгук казался раздраженным. — Ладно. Ребра все еще нещадно болели, запястья натерла тугая веревка. Кап-кап-кап… Кажется, крыс в камере стало больше. Тик-так… Тик-так… Интересно, что происходит снаружи? Кап… кап… Какой же там, черт возьми, месяц? — Начало июня, — совершенно спокойно ответил офицер, оторвав взгляд от бумаг и заинтересованно смотря на заключенного. Чимин почувствовал себя зверушкой в зоопарке. — Спасибо. — Что с твоей семьей? Чимин промолчал. На самом деле, почти ответил, но замолчал. Чертов кашель подступил как нельзя кстати. Сломанные ребра ужасно болели, а во рту собиралась отвратительная смесь из остатков рвоты и крови. Он сплюнул на пол. Грязнее здесь уже не будет. — Будешь молчать? — Если верить вам, я занимаюсь этим уже два месяца. — Да брось! Это не для протокола. Нас это совершенно не интересует. — Но вы спрашиваете, — Чимин удивленно взглянул на солдата. — Это не интересует нас. Но это интересует меня. — Зачем вам это? — чертова вежливость, это должно было прозвучать грубее! Намного грубее! Он тебе не начальник, он враг, предатель, он… — Есть несколько причин. Например, чтобы развеять скуку. Убить время. Написать в протоколе, что ты в здравом уме и все еще нужен живым. Проверить профессиональные догадки. Ну или, например, мне просто интересен ты. Много разных причин. — Ни одной важной, — ответил Чимин, услышав на это лишь мягкий заливистый смех. Боже, он так давно не видел смеющихся людей. — Если тебе так кажется.

***

Иногда дни пролетали невероятно быстро, иногда тянулись ужасно медленно. Чимин теперь мог судить об этом: офицер Чон принес в его камеру календарь. Надписи были на японском, но Чимин и не хотел читать. Куда больше его интересовали числа. Большую часть времени в комнате стояла тишина. И, хоть он все еще был привязан к стулу, а ребра все еще не зажили и продолжали саднить, Пак ощущал себя комфортнее, чем до этого с лейтенантом Ханто. Офицер продолжал приходить каждый день. По четным дням он оставался на сутки. По нечетным — приходил перевернуть лист календаря. В основном молчал и писал что-то на пожелтевших листах. Иногда долго смотрел в пустоту, думая о чем-то своем. В один из таких дней тишины не выдержал Чимин. — Офицер Чон, у вас случилось что? — голос звучал ровно и менее хрипло. Некоторые травмы наконец-то зажили сами по себе. — С чего ты взял? — солдат поднял на него свой взгляд, скривив губы в подобие улыбки. Чимин в ответ лишь невнятно промычал. — На самом деле ничего такого. Просто у меня много дел. — Вы здесь сидите тогда почему? — У тебя проблемы с построением предложений. Это и неудивительно, ты же не «тупая японская шавка», чтобы нормально окончить школу, я прав? — Хорошо, что вы осознаете это, офицер. Оставшееся время они провели в тишине, нарушаемой лишь тяжелыми вздохами.

***

В конце августа состояние фрустрации, в которое погрузился солдат, Чимин мог ощутить кожей. Даже учитывая то, что ему было совершенно неинтересно, из-за чего это происходит и происходит ли в принципе; даже зная, что нет никакого резона вдаваться в подробности и что это само по себе опасное занятие; даже понимая, что поступает неправильно и чувствует то, что не должен, пленник не мог не прислушиваться к напряженной тишине, смотреть на сгорбившуюся над очередной стопкой папок спину, ссутулившиеся плечи и глубокие тени, что залегли под глазами военного. Очевидно, что-то случилось. Очевидно, это что-то касалось работы — мелкого расчетливого предателя страны не могло волновать что-то еще, Чимин был уверен — и наверняка ни капли не касалось самого Чимина. — Передумали пытаться развязать мне язык? — тихо спросил Пак. Вопрос остался без ответа: офицер продолжал бездумно смотреть на старую каменную стену. — Офицер Чон? — Да? — солдат встрепенулся, поднимая на пленного усталый незаинтересованный взгляд. — Вы в последнее время сам не свой. — Волнуешься за меня, Пак? — по лицу Чонгука скользнуло подобие усмешки. Не дожидаясь ответа, он продолжил. — Не стоит. Можешь продолжать играть в молчанку. Я не препятствую, — слова офицера вывели Чимина из себя. Можно подумать, ему делали одолжение. Он в этом не нуждается. Ни в одолжении, ни в жалости, ни в хорошем к себе отношении. Пусть уже казнят его, и дело с концом. Это будет достойная смерть. — Если я продолжу молчать меня выкинут, ведь так? — солдат в ответ смотрел внимательно и совершенно нечитаемо. — Тогда понятно, почему вам все равно, расскажу я что-нибудь или нет. Спите и видите, как меня убивают. Офицер ничего не ответил. Только тяжко вздохнул и, помассировав шею, продолжил выводить неизвестные Чимину иероглифы. Это «да»?

***

Август принес с собой только духоту и запах разложения. Даже крысы приходят сюда лишь с целью умереть. Каково это — доживать последние минуты в душной грязной каморке? А ты разве не знаешь, глупыш? Крысы умерли в августе. Сколько осталось ему? Офицер заходил раз в сутки перевернуть календарь. Поначалу Чимину было тяжело подстроиться под его расписание. Когда очередной лист переворачивали, он дремал, склонив голову к собственному плечу. Но поимка неуловимого в эти августовские дни офицера стала настоящей идеей-фикс. Надо признать, что существовать после этого стало чуточку легче. Жить ради идеи, цели — правильно и просто. Но без нее жить, наверное, еще проще и спокойнее. Так или иначе, на четвертый день чуткого сна и попыток словить рыцаря в японской шинели цель была достигнута. Дверь тихо приоткрылась, впуская в комнату полоску света и мужчину в тяжелых солдатских ботинках. Помимо Чонгука к нему заходил только паренек, который приносил еду раз в два-три дня, но он был в разы более шумным и наглым. Вел себя как настоящий завоеватель, гордился своим положением, хотя на губах молоко еще не обсохло, а руки дрожали от каждого шороха. Но он продолжал корчить рожи и бахвалиться, кормя его помоями. Легко быть богом в мире дохлых крыс. Сомнений в том, что тихий и осторожный гость не кто иной, как офицер, и не могло быть. Еще больше ссутулившийся и явно уставший, он походил скорее на тень себя, так уверенно вошедшего в его камеру два месяца назад. От этой разительной разницы голова шла кругом. Что же могло случиться?

***

На пятнадцатый день молчания, офицер Чон снова сидел на пустующем все это время стуле. — Здесь кто-то умер? — мужчина поморщился, принюхиваясь. — Воняет падалью, — Чимин на это лишь пожал плечами. Ну да, воняет. Он не сможет ничего с этим сделать, даже если захочет. — Если сидеть долго, запаха больше не чувствуете, — военный долго вглядывался в лицо заключенного, выискивая там что-то, известное ему одному. — С речью все хуже и хуже, — сделал вывод Чон. — Что есть, — не было смысла спорить, он и сам это знал. — Думаю, это потому, что ты молчишь. Знаешь, общение — важная составляющая социализации, — словив непонимающий взгляд, офицер лишь вздохнул, но не стал утруждать себя объяснениями. — И с кем мне общаться? С крысами? — Пак приподнял окровавленную бровь. — Мы уже давно соседствуем, они разговаривать не научились, простите, — Чонгук позволил себе негромкий смешок. — Шутишь? Это хорошо. — Что хорошего? — Хорошее настроение — залог плодотворного сотрудничества, — Чон задумчиво постучал по папке на своих коленях. — Генеральный штаб требует все больше людей на поддержку осады Парижа. Многих наших отправляют во Францию. Не думаю, что они вернутся, — офицер прервался так же неожиданно, как и начал говорить. — Вам их жаль? — Жаль? — постукивание по папке на пару секунд прекратилось. — Нет. Не совсем. На войне жалеть нужно только себя, иначе быстро умрешь. Но некоторые из них были моими товарищами, одноклассниками. Воспоминания о прошлом, не более. В комнате на несколько минут установилась ничем не нарушаемая тишина. Чимин внимательно осмотрел человека перед собой: молодой, красивый, умный. В мирные времена у таких под боком красавица жена да пара детишек, а не люди-воспоминания. Смог бы он, Чимин, так относиться к своим друзьям? — Пак Чимин, — офицер протянул его имя, словно пробуя на вкус. — Почему ты так отчаяно хранишь верность своему делу и людям, с ним связанным? — пленный задумался, подняв голову к потолку с единственной лампочкой. Серый, усеянный трещинами потолок. Можно ли ассоциировать себя с потолком? Если да, то этот потолок — отражение Пак Чимина. Серый, невзрачный, на грани крушения. — Моя мать. Воспитала так. Если что-то начал, доведи до конца. И не предавай ни друзей, ни семью, ни страну. Сейчас это звучит для вас как «инфантильный идиотизм», но это было всем для меня и моей семьи. — И что с ними? — Отец умер, глупый брат ушел на фронт, а мама и сестра… — Женщины для комфорта? — короткий кивок. — Мне жаль. Прости. — Добавите это в протокол? — Чимин горько усмехнулся. Не то, что бы ему хотелось выговориться. Но на искренность нужно отвечать искренностью. — Придется. — Ладно. Лампа на потолке мигнула, но не выключилась. Такое случается. Нечего и внимание обращать, но сейчас такая маленькая деталь казалась ужасно важной. Мир состоит из маленьких деталей. — А… Могут вас отправить в Париж? — Конечно. Они все могут. Знаешь, — Чонгук горько усмехнулся, — солдаты любого ранга — всего лишь марионетки. Это не история о том, захочу я туда или нет. Если скажут — придется ехать. Чимин задумался. Они, вроде как, не сильно отличаются. Сейчас они не могут выбрать, как умереть. Но даже не по своей воле лучше отправляться в последний путь, глядя на улицы далекого города, чем сидя в заточении. — Тебе так только кажется, — Чимин непонимающе нахмурился, так что офицер решил пояснить. — Ты опять думал вслух. Знаешь, мне даже не придется тебя допрашивать, чтобы что-то узнать, — Чон весело улыбнулся, и Чимин не мог не отметить, каким невероятно расслабленным он выглядел в этот момент. На секунду у него промелькнула мысль, что он готов озвучивать вообще все, о чем думает, если благодаря этому Чонгук перестанет выглядеть таким разбитым. — Почему? — Потому что здесь тихо и спокойно, хотя и воняет, а там ты будешь умирать далеко не под Эйфелевой башней, а на горе таких же трупов, смотря на пролетающие мимо заряды, если, конечно, будешь способен видеть. Тут уж как повезет. Так что твоя камера не самое худшее место. — Если вы не проводите в ней несколько месяцев, — Чимин сглотнул вязкую слюну перед тем, как продолжить. — До вас, когда здесь был лейтенант, не было ни тихо, ни спокойно. Они приходили меня избивать. По несколько человек в таких же армейских ботинках, как ваши. Им было скучно. И я мог умереть ради их веселья. Лучше в бою, на воздухе. Даже если пахнет порохом. И чтобы было видно небо. Чтобы… чтобы чувствовать себя живым. Я не чувствую. Чонгук сжал кулаки до побелевших костяшек, совсем незаметно для Чимина, и опустил голову, чтобы не испугать паренька своим видом. Он был уверен, что тот не поймет причину сжатых челюстей и бешено горящих глаз. Не поймет, подумает, что он такой же, как те животные. Но на самом деле это просто невероятно злит. Такое обращение с заключенными, особенно с этим конкретным заключенным. Эй, Чон Чонгук, а чем же он лучше остальных? Уж не твоя ли это привязанность? Чимин внимательно смотрел на притихшего офицера. Кажется, он опять напряжен. И все из-за его слов. Наверное, стоило бы промолчать, но это не было бы правильной вещью. — Я схожу за водой, — Чон встал и, не поднимая головы, вышел из комнаты. Коридор старого дома, в котором был устроен штаб, не освещался. Тусклый уличный свет, не сдерживаемый разодранными в клочья занавесками, не придавал ни теплоты, ни уюта. Впрочем, им здесь не место. И не только им: все живое здесь теряет себя, погибает. В этом задача этого здания и людей, в нем обитающих. Стереть себя и других, стать идеальным винтиком необходимого механизма противодействия угрозе. Чонгук устал от роли винтика, но эта роль — все, что у него осталось. Набрав полную флягу воды, офицер вернулся туда, откуда и ушел. В импровизированную камеру, но не смог набраться смелости войти, хотя он прекрасно знал, что Чимину уже известно о его приходе. Этот мальчишка научился различать проходящих по шагам, и Чонгук бы сказал, что он может стать прекрасным шпионом, но с ним не согласятся. И, что ужаснее, цена такого навыка — многомесячное заточение. — Офицер Кобаяси! — прокуренный импортными сигарами бас разнесся гулким эхо по пустому коридору. — Выяснили что-нибудь полезное? — спросил главнокомандующий, сделав в определенной степени обидный акцент на последнем слове. Онуслышитонуслышитон… — Ничего, что помогло бы нам в борьбе с оппозицией. Всю полученную информацию я включу в еженедельный отчет. Разрешите идти? Старик с глубоко посаженными глазами долго рассматривал Чонгука, пытаясь уличить хоть толику эмоций на юношеском лице. Видел он перед собой, однако, не Чон Чонгука, а офицера Кобояси Джиро — второго сына асимилированных корейцев. Потому что жить с корейским именем нельзя. Потому что нужно выжить, любой ценой. А имя — такая маленькая цена за жизнь. Не получив желаемого результата, старший военный лишь устало кивнул. Ситуация в Париже эффектом бабочки долетала до каждого. — Вольно! Свободен. Продолжать допрос объекта, — сказал старик, развернувшись на каблуках, и, почти дойдя до поворота, тихо добавил: — Если до конца недели в отчете не будет хотя бы одного полезного имени, вам не удастся и дальше прикрывать жалкую тушу этого отброса, офицер. Он окажется по уши в дерьме, а вы потонете вслед за ним. Я понятно объяснил? — Чонгук, шумно сглотнув, утвердительно кивнул. Он уже в дерьме.