Ты ранил меня

      Всё, что происходило в последнее время, сильно напрягало Арса. Не какие-то конкретные события, а жизнь в целом. Он знал за собой склонность к впаданию в апатичные состояния накануне зимы. Когда это длилось более 3-4 дней, Арс плотно задёргивал шторы внутри себя и, опустив пониже голову, чтобы капюшон скрывал лицо, смиренно шёл за немым поводырём по холодной дороге пустоты… Последние пару лет ему уже не было страшно, тягостно, он не сопротивлялся, зная, что это лишь пустая трата времени и сил. Сил, которых не было. Говорят, что депрессия – это отсутствие энергии для того, чтобы хоть что-то делать. Так вот Арс не страдал депрессняками со старших классов школы. Энергии в нём всегда было предостаточно. В нём заканчивались силы. Поэтому он не растрачивал их на пустые пререкания с затягивающей его меланхолией, он просто погружался в её условия, существовал в них и всегда старался держаться, как говорят, молодцом. Рано или поздно это тоскливое состояние проходило, выпускало его, он выпрыгивал в открытое окно, парил, зная, что не упадёт, вбирал в грудь воздух и начинал ещё один виток. Пока она не приходила за ним снова. Почему-то Арс был уверен, что это именно она. Именно женская личина заставляла его, Арсения, терять себя, терять вкус к жизни, оставлять друзей, привычный уклад жизни, чтобы быть с ней. В скуке, безысходности, без стремлений, фактически в плену, но с ней. И ей каждый раз было всё равно, хочет он этого или нет. Ей был важен сам факт, чтобы он был рядом, томился в её мутной воде, сопровождая в её хилых и глупых затеях. Её не волновало, что она его мучила, «душила», подавляла его настоящего, заставляя лгать и притворствовать. Именно такими по итогу оказывались все женщины его жизни. Некогда привлекательные и обольстительные они трансформировались в самок. Беспощадных, агрессивных, отрывающих своими клыками куски его тела, не замечающие его ран и того, что жрали сыромятину, что их напомаженный ротик уже давно превратился в пасть, с которой стекала чужая кровь. Он не был женоненавистником, им он и не стал. Но в тоже время с женским полом ему было всё понятно: притворные создания, имеющие в середине отравленную середину, и множество цепких щупалец, которые довольно быстро поглотят жертву. А становиться такой жертвой на алтаре любви Арс больше не собирался. Он, скорее, принесёт в жертву любовь, только бы эти женские коготочки больше не рвали его грудь и сердце. Это было сознательное взрослое решение, которое пришло не в один миг. Просто с каждым днём представительницы женского рода для Арсения становились всё более непривлекательными, а позднее и неприятными. Как хороший актёр он умел отлично скрывать неприязнь к рыжим кудряшкам, округлым попкам и милым щёчкам. В том, что же теперь привлекало этого когда-то страстного мужчину, он разбираться не хотел. На это были причины..внутренние..тревожные для него. Всё, что тревожило его душу в хорошем смысле стало всецело походить на Питер, в который он с успехом давно перебрался и отцепляться от него не желал. Угловатые, холодные очертания, промозглые силуэты, неяркие приглушенные и даже грязные оттенки, отдающие холодным ветром, пронизанные синими венами реки… Всё это так пленило Арсения..и в людях тоже. И куда делась былая тяга к засыпанию на пышной дамской груди!? Арс уже не совсем помнил, потому что помнить и не хотел. Также как и не хотел сосредотачивать свой взор и мысли на острых локтях, высоких скулах, взъерошенных волосах… Он убедил себя, что ему просто не досуг, что есть гораздо более важные и интересные вещи в жизни, чем копаться в недрах порванных струн души, выискивая ту, что ещё звучит… Сейчас он стоял на крыльце офиса, где всё же подошли к концу, казалось, бесконечные съёмки. Высокий брюнет был переполнен эмоциями и одновременно походил на глухой монолит, от которого рикошетили все чувства. Сцена всегда неимоверно заводила его, наполняла, но сейчас всё просто лилось через край, омывая его оболочку. Потому что в Арсении не было места ни для чего, даже для этого счастья «работы», что до сих пор держала его душевное состояние на плаву. На улице моросил весьма неприятный дождь, поэтому Арс находился на самой границе, где заканчивался козырек крыльца, и начиналась мокрая полоса дождя. Несмотря на столь поздний час никто из участников шоу не планировал расходиться, разбредаясь в воодушевлении и перевозбуждении по закоулкам Главкино. Действительно, после целого дня юмористического и сценического потока, взаимодействий, света, смеха было невозможно просто поехать домой и уснуть. Но в этом дне Арса было также много шума, людских взглядов и прикосновений, которые когда-то были для него неотъемлемой составляющей его артистической жизни. Теперь же они вызывали лишь отторжение и приступы паники. Он крепко держал себя за локти, чтобы перестать ощущать все те касания, которые настигли его за сегодняшние съёмки. Беспардонно они щекотали всё его тело, напоминая о его, Арса, беззащитности перед ними, о том, что он должен терпеть, что это его работа. Он пытался убежать от этих ощущений, захватив с собой пачку биди, раскуривая крепкий табак, будто вытравляя колючие мысли из головы. Ему было плохо. То ли от едкой самокрутки на голодный желудок, то ли от усталости, то ли от недосыпа. В последние недели он почти не спал, выключаясь только когда за окном начинало светать. Он не хотел себе признаваться, но он готов был упасть плашмя прямо на мокрый асфальт и сдохнуть здесь, со временем сгнив под ногами прохожих. Арсу хотелось плакать, но он не мог. Ему хотелось кричать, но он не мог. В груди застрял зачерствевший мякиш хлеба: когда-то ароматного, мягкого… Арсений смотрел на блики фонарей в воде и четко осознавал, что только что-то из ряда вон выходящее может стронуть его с места, не в прямом, конечно, смысле. Он понимал, что снежка в затылок ему будет недостаточно, чтобы поднять бетонную плиту с себя. Целая снежная лавина должна была накрыть его, чтобы он нашёл в себе силы. За этими мыслями и густым дымом Арс стал отчётливо различать обрывистые выкрики, женские всхлипывания… Ну, так и есть. Прямо за мусорными баками, прижав низенькую фигурку в осеннем пальто, какой-то мудак угрожает расправой тем самым метру шестидесяти, что несмотря ни на что пыталась кричать. Она смогла закричать. Она сильнее него сейчас. Но ей нужна была помощь. В голове Арсения не промелькнул даже фрагмент мысли о том, что может быть опасным встревать в эту сцену. Он плохо помнил, что сказал тому коренастому прыщавому уроду, заступаясь за трясущееся от холода и страха тело. Арс был напорист, смел, бескопромиссен и, как ему тогда казалось, неуязвим. Он никогда не верил в истории о том, как белым днем в центре Москвы происходило это и это. Он всегда считал это чистой воды враньём, что обязательно кто-то будет идти мимо, что увидят люди из окон, что вызовут полицию, что хулиган испугается. Хулиган не испугался, жильцы соседних домов сдрейфили, во дворе было пустынно… Тот, что сейчас с яростью смотрел на Арса проворачивал такие дельца не раз, также как не раз сидел за них за решеткой. Но недолго, что позволяло ему снова и снова ввергать своих жертв в анабиоз и отбирать вещи, мобильники и драгоценности. В этот раз его тоже не смутил подошедший хоть и рослый мужчина с явным намерением предотвратить грабёж. Сумочка была уже у него, и оставалось лишь избавиться от этого задаваки. Недолго думая, он пару раз махнул ножом, не разбирая куда попадает. Цель «убить» не стояла, поэтому он разрезал воздух хаотично, пугая и ввергая противника в панику. Заметив согнувшийся пополам силуэт врага, он на прощанье гаркнул на девку и быстро грузными шагами зашлёпал в подворотню. Раскрасневшаяся девушка с огромными глазами от страха, который начал её отпускать, заорала..истошно, длинными партиями, с хрипами и ужасом. Арс так и не успел увидеть её лица, он слышал только беспощадные крики, которые резали острее ножа. Последний, в свою очередь, оставил алые пятна на одежде, которая постепенно становилась липко-влажной. «И почему мне было лень надеть куртку? - промелкнуло у Арса в голове, - она бы не позволила так глубоко прорезать кожу». Он смотрел на рваную рану на руке и благодарил случай, что не наблюдает пульсирующих фонтанов крови. Был яркий довольно глубокий и длинный порез, но четкий и правильный, обрамленный красными брызгами. «Ребро! - вдруг пролетело и отдалось звоном в ушах и истерической вспышкой в мозгу, - я подставил руку, но…». К Арсу вернулся тот короткий, но невероятный отклик его тела на скрежет ножа по кости. Тот грабитель бил с напором, с отдачей, с усилием, поэтому соскальзывая с руки Арса, нож с силой прорвал брюхо Арса, как волку из детской сказки. И та невероятная секунда прорезающего плоть ножа… она сейчас испариной на лбу выливалась из сознания Арсения, который до сих пор боялся глянуть под края чёрной футболки. В кино обычно заливают алым белые вещи, и не кровью, а подкрашенным кукурузным сиропом. А тут всё через жопу…       «Блядь! Моё тело…сука, меня пырнули ножом, там под тканью рана…хуй знает какого она размера…мне больно, мне жарко…там всё горит. Горит блядь. Я же чувствую», - сознание Арса начала охватывать паника. Яростная, отчётливая, всепоглощающая, с примесями сожаления, разочарования и беспомощности. Он никогда так не боялся за себя. Но сейчас ему было до одури страшно. Его разом захлестнули все эмоции, которые ещё минуту назад булькали на поверхности чайника, не смея вырваться из-под крышки наружу. Сидя в несуразной позе в луже рядом с мусорными пакетами взрослый красивый мужчина плакал. Горько, с подвывами горечи и оскалом обреченности.       «Не ори блядь. Не ори прошу»,- слегка повысил он голос на всё ещё оцепеневшую от ужаса молодую барышню. Ту хорошо отрезвила эта простая фраза и после 5-секундного ступора, она резко как молния отлипла от металлической загородки и, не оборачиваясь, побежала прочь… Прочь от того, что случилось с ней сейчас, оставляя в московской подворотне страх, ненависть, панику и окровавленного человека, который, спасая её, не уберег себя.       Арс разочарованно понял, что очередная женщина оказалась такой же, как и все прочие. Он понял, что она не протянет руку, что она не совершит за него то, чего он так боялся. Ему было больше не на кого надеяться. Тишина покрыла его с ног до головы, где-то в солнечном сплетении заныло, рука начала саднить, а брюки окончательно промокли, не спасая его задницу от лужи, в которой он сидел. Вытерев с лица дождевые капли напополам со слезами, он с холодеющим сердцем приподнял нижний край футболки. Кровь не успела запечься от усиливающегося дождя, так что ткань не приросла к коже, и влажно поползла вверх. А по светлой голубоватой коже потихоньку начало растекаться кровавое пятно. Омываемая дождем рана была несмертельной, это Арс понял сразу, в правом подреберье стало до невозможности горячо от того, что напряжение упало, и мышечный мешок отпустил сердце на свободу. Арсений внимательно разглядывал живот, едва касаясь пальцами краёв раны. Больше не было больно. Лишь непривычно. Ощущения напоминали сильное чувство голода, не более. Наверное, он просто переволновался, запаниковал, у страха глаза велики, а на самом деле просто было неприятно…       Задрав наглухо испорченную футболку повыше, он уперся руками позади себя, поднял искаженное сильными эмоциями лицо к темному небу и снова из его ярко-голубых глаз хлынули слёзы. Но совсем другого значения. Вот она та снежная лавина, тот толчок в спину, такой сильный, что Арс напоролся на нож. Он сам. Ритуал кровепускания наверное не был так глуп в прежние времена. Арс ощущал, как дождь смывал кровь с его кожи, через которую из него струился весь тот свинец и фреон, что отравляли его жизнь. Заботливый 34 года о своём теле Арс сейчас сидел под хрен знает откуда проистекающим дождем, не боясь получить заражение крови или нагноения ран. «С боевым крещением, дружище!», - подумал он про себя.       Он наконец-то вернул голову в положение характерное для прямоходящего. Теперь уже сильный, полный решимости, дерзкий и наполненный Арсений с холодной мокрой головой в считанные секунды понял, чего требует от него следующий момент. Что для него важнее всего, что нужно сделать прямо сейчас, не откладывая, не мешкая. Здравый смысл сейчас был на стороне чувств и подсказывал ему дорогу отнюдь не в больницу или хотя бы ближайшую аптеку за бинтами. Арс аккуратно поднялся, быстро оглядел бурые наплывы на месте преступления и зашагал к студии. К тому «чёрному выходу», из которого минут 10 назад вышел никчемный, загнанный, потерявшийся человек. Теперь глаза Арса горели, потому что в них бежали потоком все те цепочки событий, которые сжимали его грудь уже несколько месяцев, но которые он боялся видеть. Боялся проявить пленку, что зарядил в фотоаппарат этим летом, боялся просмотреть негативы встреч, прикосновений, улыбок, разговоров и перекуров, от которых он ощущал себя живым. Теперь они, роясь как девчушки в очереди за сладкой ватой, нападали на него из-за спины, толкались, галдели, лезли к нему в глаза, уши, в рот, копошились в его волосах, висли на ногах и усаживались на крепкие плечи, жужжали искрящимся смехом, щекотали подмышками и тянули уголки рта в стороны. Арс счастливо улыбался, открывая дверь, взбегая по порожкам по плохо освещенной лестнице.       В очередном пролёте Димон и Стас с сигаретами в руках.       - Епстись, Арс!       - Куда??       - Мы уж думали ты с концами отчалил..       - А что у Тебя…? Ебааать. А что с рукой!? Арс!       - Арс блин!! Чё случилось-то…?       Арсений даже не пытался сделать вид, что ему важно их участие. Только не сейчас. Ему казалось, что остановка даже на один миг всё разрушит, что он не успеет, что будет поздно…слишком поздно. И вот всего 10-ю порожками выше, замешкавшийся и натягивающий рукав куртки, Антон. Лицо Арса озарилось ещёболее яркой улыбкой.       - Шаааст.       Арс хватает его за плечи. Тот роняет куртку, широко раскрывая от удивления глаза.       - Шастун мой, - Арс, ласкаясь, трется щекой о гладко выбритое лицо Антона, - Шастун. Антоха!       Хлещущий через край эмоции не дают разуму Арсения сосредоточиться и произнести хоть что-то путное, что-то внесшее смысл в эту странную ситуацию. Арс хватает руки Шастуна, впервые смело вглядывается в кисти, проводя большими пальцами по венам, поворачивает ладонь тыльной стороной, смыкает свои руки сверху, заточает его руки в своих.       - Я идиот!? Да!? – начинает заливисто смеяться Арсений, глядя в упор на Антона, который от неожиданности происходящего даже не пошевелился ни разу. – Ну, что же ты, Антошка, не робей. Казни меня, мой юный рыцарь. Скажи, что я ебанулся в край..как там дальше надо!? Ну, чтоб побольше матершины. Ты ж умеешь. Это я…шляпник из Питера. – Арс нарочито расшаркался в театральном книксене. В эту минуту Антон замечает окровавленную руку с будто бы обугленными краями, уже не слышит этого действительно идиота, что в двух шагах разыгрывает спектакль одного актёра. Подаваясь телом вперёд и высвобождая левую руку из кармана брюк, чтобы схватить этого разгоряченного дебила, рассмотреть его рану, оказать помощь. Но взгляд натыкается на дыру в футболке, за которой отчётливо зияет рваная рана.       - Блядь, придурок, что с Тобой произошло? – Антон бросается на колено, резко задирая футболку. Его лицо слегка искажает гримаса боли, он хватается за руку Арсения, тянет её вниз, рассматривает, вертит кругом. Поднимается, с силой разворачивая Арса, обсматривает его всего на предмет ранений. Арс замолкает. Не сопротивляясь, он начинает ощущать боль в животе, потом на руке…И вот такими полными боли глазами он смотрит на стены коридора, потом на Шаста, который разворачивает его к себе лицом и нагло, угрожающе, с вызовом «Ты совсем придурок!?» смотрит ему в глаза. Не отводит, как обычно, а пристально вгрызается в Арса, мучительно терзая его сознание. Арс поджимает нижнюю губу, поднимает плечи, слегка передергивая ими, извиняясь за то, что был так несдержен, что он - Арсений Попов – больше не хозяин своему разуму, своей воле… Он немного заискивающе и тоскливо всматривается в своё отражение в его глазах, понимает, что подставляет этого неимоверно важного человека в своей жизни, подводит под монастырь своей пылкостью, которая затуманила его разум. Но взгляд Арсений не отводит. Не хочет. Пусть это будет конец всему, но только не отвести взгляд. Только смотреть. Смотреть так как не позволял себе смотреть раньше. Смотреть с восхищением на этого мальчишку, который что-то сотворил с Арсением, с его мыслями.       Шаст больше не злился. В одну секунду вся его ярость за то, что этот идиот так безответственно относится к своей ране, сменились теплотой, благосклонностью. Впечатленный ранениями, Шаст не придал значения тому, что говорил и делал Арс в самом начале, как хватал его за руки, как любовно сейчас смотрел на него. Шаст был невыносимо напуган тем, что Арс пришел окровавленный. Напуган тем, что его сейчас могло здесь не быть, что он мог не подняться, не убежать, если за ним гнались, не увернуться, не отбиться. От мысли, что Арса могло не стать сегодня вечером у Шастуна заломило под ключицей, а в глазах началась резь. Бросив зажигалку на землю, он притянул податливого Арса ближе, стягивая своими длинными пальцами края раны на руке. Вытирая краями кофты кровавые подтеки, слюнявил его запястье и тёр снова. Отчищая каждый миллиметр кожи, он как будто пытался избавиться от той мысли. От той мысли, что этой кожи, этого человека могло сейчас с ним не быть. Одно мгновенье, совпадение, идиотская случайность, пара минут и вся жизнь уже не стала бы прежней. Антон пытался понять, что бы он тогда делал. Что бы он делал, если бы на третий день закопали тело того, кто и был смыслом всего!? Только сейчас он понимал, что на Арсении всё внутри Антона и держалось. На его поддержке, дружеском гоготе, на фразочках « Не ссы! Прорвёмся», на одобряющем взгляде из-за кулис, на тонких пальцах, обхватывающих запястье… Что бы он – Антон Шастун – делал не будь Арс жив сейчас.       От этой страшной муки проносящихся мыслей у Антона скрутило живот, он опустился на оба колена. Прижав большую ладонь к открытой ране Арса, Антон закрыл глаза и едва заметно облокотился, чтобы ощущать теплоту Арсения. Арс стоял, слегка запрокинув голову вверх. Его тело ныло от боли, его сердце рыдало от того, что всё у него у Арсения через жопу. Что, прыгнув в бездну чувств, он тут же облажался и стоит теперь весь в дерьме, жалкий и понурый. Ему хотелось вцепиться в Антона мёртвой хваткой, целовать его впалые щёки и твердить, что-то умилительно-прекрасное. Но Арс не знал как…как коснуться мужского лица, не ощутив скованности, как провести по волосам без приступа страха, как обхватить за талию без неловкости. Что сейчас должен был сделать Арс, чтобы Шастун стал его, чтобы встал с колен и во взгляде была взаимность!? Как завершить этот невероятный вечер так, чтобы не было мучительно больно, так, чтобы обрести, а не потерять…       В нескольких метрах стояли застывшие Стас и Дима, в прямом смысле охуевшие от происходящего театра абсурда, но не пытающиеся ворваться в это действо несмотря на бледность истекающего кровью Арсения и окаменевшего Антона.       Антон медленно встал, взял руку Арсения в свою, достал из кармана куртки шапку, приложил её к распоротому животу, проговорил «Обопрись», поволок обмякшее тело Арса вниз по ступенькам.       - Пацаны, помогайте, - процедил он, поровнявшись со Стасом и Димой.       - В больницу надо, - констатировал Димон, глянув на руку Арса поближе.       - Да. Стас, машину заводи, - холодно скомандовал Антон.       - Ага. Щас я ключи сверху заберу. Щас…, - бросил уже поднимаясь по ступенькам Стас.       - Блин, аптечку, - с досадой вспомнил Позов, - аптечка же наверху есть, хоть перекисью залить, куда ты ему шапку эту налепил!?       - Сходи. Я справлюсь, - почти спустив на первый этаж Арсения, кинул Антон.       Дима, молча ушел, перепрыгивая через две ступеньки. Пропищала кнопка домофона и обоих окатило сыростью и октябрьским ветром. Арс, снял руку с плеча Антона и сделал шаг вперёд самостоятельно.       - Не ходи под дождь! - бросил Антон вслед, - сейчас Стас придёт, сразу в машину… Жар у Тебя, - уже куда-то в пол договорил Антон.       Арс облокотился на металлическую сваю, поддерживающую козырек подъезда, прижал посильнее шапку Шастуна к распоротому месту и крепко зажмурил глаза.       - Шаст, я без Тебя не смогу! – не оборачиваясь на длинного, вымолвил Арсений.       - Вместе поедем – положив ладонь Арсу на плечо, Шастун приблизился и увидел свет уставших глаз, смотрящих с надеждой на него через плечо.        - Да я ж не про это, - заметил Арс, кивая на пропитывающуюся кровью трикотажную шапку.       - Да я понял, - ухмыльнулся Антон, - вместе, Арс! Антон задержал паузу и взгляд на красивом лице Арсения. - Вместе поедем!!!       Удаляясь от Главкино, Арс посмотрел через заднее стекло на тот двор, в котором сегодня умер и родился новый он. И ему показалась, что тень тёмной женской фигуры скользнула за угол, а весь тягучий опустошающий апатичный шлейф растаял в доли секунды… «Она больше ко мне не придёт», - подумал Арс, глядя на профиль озадаченного Шастуна, крепко сжимающего его окровавленную руку.