Пигмалион

— Что бы ты предпочел: никогда не полюбить, но и не страдать, или пережить всю полноту страсти и взаимности, зная, что все закончится? — сестра ткнула его локтем в бок, и Колин поморщился. — А? — он почесал ухо и перевел на нее рассеянный взгляд. — Ты меня вообще не слушаешь! — возмутилась она. Колин взъерошил волосы и зевнул, вставая за новой чашкой кофе. Он действительно задумался о своем: например, был ли он прав, согласившись сделать двенадцать статуэток слоников за один месяц. И все в разных позах, между прочим. Он сунул чашку в кофеварку и нажал на кнопку. Куда катится его жизнь? Может, не стоило идти на скульптора, а надо было послушать брата и стать актером? Или танцором? Или кем угодно! А, что теперь жалеть, теперь уже поздно, время проебано, очевидно, что великого скульптора из него уже не выйдет. Ему сорок лет, а он делает слоников, мать их за хобот, у него двое детей, ни одной жены, он живет с отцом и сестрой, потому что здесь есть амбар, а на собственную студию он не заработал. — Колин! — А? — он вздрогнул, дернул рукой, и кофе карамельной лужей растекся по столу. — Черт. — Я уберу, — сестра отодвинула его в сторону и принялась губкой вытирать потекшую по дверце шкафчика на пол струйку. — Ты просто ответь на вопрос. — Я уже слишком старый для такого выбора, не находишь? — он скрестил руки на груди и прислонился бедром к тумбочке. — У меня была страсть, и она закончилась. Клодин дотерла пол и подняла голову, окинув его оценивающим взглядом: — Ну так тем более, ты можешь ясно представить, от чего отказываешься, — она пожала плечами и поднялась, сполоснула его чашку и заново налила кофе. — А варианта, где есть страсть и хэппи-энд не предусмотрено? — Колин жалобно поднял брови и забрал чашку, обжигая пальцы. — Ой, нет, счастливые истории никому не интересны, — хохотнула она. Клодин писала рассказы для местного глянцевого журнала — такие же плохие и дешевые, как выходившие у Колина скульптуры. Он хотел было сказать, что ее опусы в принципе никому не могут быть интересны вне зависимости от сюжета, но вовремя прикусил язык: плохое настроение не повод обижать сестру. Чтобы не ляпнуть чего-то лишнего, он быстро ретировался в мастерскую, открыл тяжелую дверь, заскрежетавшую несмазанными петлями, и остановился на пороге, вглядываясь в темноту. Итак, двенадцать слоников. Колин стукнул ладонью по выключателю, и над головой раздался легкий хлопок — перегорела очередная лампочка. Теперь их оставалось всего три. Хорошо хоть все над его рабочим местом. Колин поставил чашку на стол, уселся на свой любимый барный стул и с тоской уставился на раскиданные по столу листы с набросками. Будь сейчас лето, он бы без зазрения совести сбежал на речку купаться. Но на дворе стоял промозглый слякотный март, и даже гулять не особо хотелось: он только утопил бы ботинки в грязи и продрог до нитки. Тем более, он обещал Алисии, что оплатит курсы академического рисунка для сына, а на это нужны были деньги. А денег у Колина не водилось уже давно — на сигареты и еду с трудом хватало. Так что надо было собрать себя в кучу и налепить ебаных слоников, на хую он их вертел. Если бы Колина спросили, он бы сказал, что Генри нахрен не нужны курсы рисования, пусть бы лучше учился программировать. Но, во-первых, его мнением никто не интересовался, а во-вторых, у Генри вроде как был талант, который грех было не развивать, бла-бла-бла… Колин уже давно понял, что в споре с женщинами он выигрывать не умеет, потому что лучшим аргументом всегда считал крепкий удар в челюсть, а тут он не прокатывал. Итак, слоники. Он потянул к себе один из листов и покрутил его, рассматривая эскиз. Взгляд невольно перескочил на недоделанную скульптуру в углу. Каждое утро Колин клятвенно обещал себе, что вот сегодня даже не посмотрит в ту сторону, и каждый день проигрывал сам себе. Война продолжалась уже двадцать лет, и не было никаких причин заканчивать ее именно сегодня. Колин спрыгнул со стула и медленно приблизился к надменной глыбе мрамора, в которой была вытесана мужская фигура без лица. Камень в свое время достался Колину совершенно случайно: он его выиграл в карты, иначе бы в жизни не смог позволить себе такую дорогую покупку. Возможно, это его спасло… бы. В те времена он был молод, дерзок, полон надежд и амбиций, считал, что станет крутым известным скульптором, откроет свою выставку, будет создавать шедевры для самых богатых людей планеты, так что к своей удаче отнесся как к должному, отвез камень к отцу и забыл про него на целых шесть месяцев. Это были последние спокойные полгода в его жизни. Вернувшись на каникулах домой Колин случайно зашел в амбар, увидел мрамор и очнулся лишь через несколько часов с закольником и молотком в руках, рассматривая начинавшие проявляться очертания фигуры. Это был какой-то бред: вырезать статую сразу вот так — без плана, без набросков, без идеи, без прототипа. Но работало же. Постепенно появлялась фигура, к удивлению Колина, не женская, а мужская, мрамор поддавался легко, не крошился, словно сам решал, что должно получиться в итоге. А потом Колин дошел до лица — и сказка закончилась. Он понятия не имел, что с ним делать, как оно должно выглядеть, он даже боялся прикасаться к этому участку, чтобы ничего не испортить. Вся уверенность исчезла, словно ветром сдуло, и ему оставалось только день за днем проходиться рашпилем по тонким пальцам, узким запястьям и изящным изгибам ступней. Он тоннами листал журналы, пересмотрел море фотографий разных мужчин-моделей, устраивал целые кино-марафоны, но нигде ни разу не видел никого даже приблизительно похожего на того, кого искал. По ночам ему снились душные мучительные сны, в которых он бегал по темным лабиринтам, следуя за всполохами бледной мраморной кожи, за спиной, за локтем, за коленом, но даже там ему ни разу не открылось лицо. По утрам он просыпался измученным и уставшим, в груди уже не рассасывался болезненный комок, мешавший дышать, еда не лезла в глотку, и Колин начал стремительно худеть. Мать таскала его по врачам, но те лишь разводили руками и говорили, что мальчик совершенно здоров. Закончилось все тем, что он сбежал прямо из приемной психотерапевта через окно, сел на попутку и уехал в Дублин, а оттуда, бросив учебу, — в Австралию. Как оказалось, нет никакой разницы, где страдать, так что он вскоре вернулся, осел на ферме у отца и крепко запил. В такие вечера, когда все расплывалось перед глазами, когда желудок плескался где-то под подбородком, а во рту скапливалась кислая слюна, Колин заходил в амбар, брал молоток и заносил его над статуей, намереваясь покончить со своим безумием раз и навсегда. И каждый раз безвольно опускал руку. Иногда он рыдал до утра, иногда ложился спать прямо на пол в ногах бездушной скульптуры, иногда просто сидел в своей комнате и пялился в окно до тех пор, пока его не уносило в сон, наполненный неясными фигурами, смехом и фантомными прикосновениями холодных рук. Семья смотрела на Колина с беспокойством, соседи — с осуждением, друзья пытались знакомить его с девушками, полагая, что секс — отличный способ отвлечься от душевных мук. Одна из таких подружек как-то затащила Колина в лес, где они долго блуждали, выбирая место для пикника. В конце концов уставший Колин выбрался на полянку и заявил, что не сделает больше ни шага, несмотря на все заверения барышни, что тут никак нельзя оставаться, потому что это зачарованное фейри место. Колин предложил ей отправиться домой самостоятельно, и она сдалась с тяжелым вздохом. Они расстелили плед, разожгли костер, и девушка — как же ее звали? Лейла? Лора? — тихим шепотом принялась рассказывать Колину про волшебных эльфов. Колин слушал вполуха, кивал и много пил. — Чего бы ты хотел больше всего на свете? У тебя есть заветное желание? — спросила она, откидываясь на локти и рассматривая темное небо, усыпанное звездами. Язык у нее заплетался, они выпили уже три бутылки вина, и всякая мистическая чушь так и просилась наружу. — Есть, — мрачно кивнул Колин, подбрасывая веток в огонь. — Ты можешь попросить фейри исполнить его, — она соблазнительно улыбнулась, и Колин машинально полез рукой ей под юбку, не встретив никакого сопротивления. — Только учти, что эльфы — коварные создания, они ничего не делают просто так. Ты должен предложить что-то взамен. Давай, иди сюда, — она вытряхнула его из своих трусов, подскочила и потянула в середину поляны. Колин лениво послушался, с трудом передвигая ногами. — Что я должен сделать? — спросил он, зачесав ладонью упавшие на лицо волосы назад. — Попроси их, давай, — она пошатнулась и неловко взмахнула руками. Колин ухватил ее за кофту и потянул назад, роняя на себя, и она тут же заснула, пуская слюни ему на грудь. Колин осторожно сгрузил ее на плед и снова вернулся в центр поляны. Она и правда была на удивление ровной и круглой, а почти в середине в землю наполовину врос внушительный булыжник. Колин уселся на него, подпер щеку рукой и вытянул губы трубочкой. Он огляделся на всякий случай, но никого, кроме Лейлы не было, а та мертвецки спала, уткнувшись лицом в корзинку. — Я хочу закончить… его, — кашлянул Колин. Он ощущал себя идиотом, но в глубине души теплилась надежда: а вдруг и правда поможет. — Хочу увидеть его лицо и… господи, какой идиотизм… — он спрыгнул с камня достал из корзинки новую бутылку, откупорил и присосался к горлышку. — Еще надо предложить что-то взамен, — тихо сказала Лора, потерла глаза и протянула руку. Колин отдал ей вино и, пожав плечами, сел на пятки. — Что ты готов отдать за свою мечту? — Я? А, — он потер затылок. — Весь свой талант и все, что я могу сделать на двадцать лет вперед, — он невесело усмехнулся. — Все равно ничто не сможет сравниться с ним. — С кем? — Лейла потянула его на себя, и Колин тут же стащил с нее трусики. — Не важно, — он спешно расстегнул ремень и ширинку. Иногда Колин всерьез задумывался, не стало ли именно то желание причиной просранной жизни. Но ему все-таки хватало мозгов понять, что в своих неудачах виноват только он сам, а не какие-то мифические фейри. Просто он оказался одним из множества людей «с отличным потенциалом», которые на самом деле представляли собой обычный середнячок. Постепенно он смирился, начал делать на заказ всякое говно вроде тех же слоников, пить только по выходным — зато до беспамятства. Неизменное удивление у него вызывало то, что обе залетевшие от него девушки захотели родить детей. Сам бы Колин такой генетике не обрадовался, пусть и любил сыновей больше жизни. Статую он больше не трогал, даже завесил простыней, которая постоянно слетала от любого сквозняка. Несколько раз он ходил в лес и пытался найти ту поляну, но она словно исчезла, как и девушка, которой с утра и след простыл. Колина это слегка пугало, и он старался не думать об этом лишний раз. Его жизнь налаживалась, только когда Алисия на пару летних месяцев привозила к нему сына. Тогда они ходили на речку ловить рыбу и купаться, катались на велосипедах по округе, гоняли на мопеде в город за продуктами, дурачились, вместе читали книжки и рисовали. В такие моменты Колину даже начинало казаться, что он не зря родился. А потом Генри уезжал, и наступала противная ирландская осень. Колин снова начинал курить по полторы пачки в день, наблюдая, как дым уплывает в приоткрытое окно, из которого тянуло сыростью и тоской. Колин задумчиво пожевал губу и протянул руку, оглаживая шероховатый камень на том месте, где должно было быть лицо. — Что же мне с тобой делать? — прошептал он и в каком-то неясном сумасшедшем порыве прижался губами к мрамору в том месте, где мог бы быть рот. Колин тяжело вздохнул и достал из контейнера пластилин, принявшись лепить из него слоника по рисунку, который набросал раньше. Слоник шел туго, все выходило косо и криво, Колин сдавленно матерился сквозь зубы, а в итоге вообще шмякнул слоником об стол и вышел на улицу покурить. Ветер, дувший со стороны моря, доносил свежий, пропитанный солью воздух, но в то же время и пронизывающий до костей холод. Колин оглянулся, жалея, что не взял куртку, но решил, что покурит быстрее, чем сходит туда и обратно. Он поджег кончик сигареты и затянулся, рассматривая унылый пейзаж перед собой. Еще немного, и голое поле покроется сочной изумрудной травой и яркими пятнами цветов, но сейчас здесь торжествовал серый цвет и мутная жижа, в которой отражалось мрачное, затянутое тучами, небо. Он докурил, втоптал окурок в рыхлую землю и посмотрел на часы: еще минут сорок мучений — и можно будет идти обедать. Колин еще раз обернулся, передернул плечами и решил поменять обед и работу местами. Он выключил свет в мастерской и побежал к дому, ежась от озноба. Он распахнул дверь и чуть не влетел в сестру, выходившую навстречу. — Тебя к телефону, — она дернулась назад и указала на снятую трубку. — А кто? — Колин отдышался и провел рукой по волосам. — Кажется, твой агент. Как закончишь, иди есть. Колин проводил ее взглядом до кухни, втянул носом запах ароматного мясного рагу и подхватил трубку, прижимая ее плечом к уху и принимаясь выколупывать из-под ногтей пластилин — гиблое и бесполезное занятие: — Слушаю. — Колин? Привет, это Эдди. Колин улыбнулся. Редмейн был одним из его самых лучших заказчиков. Он работал с британской аристократией и подгонял крутые заказы на статуи из натурального камня, на огромные барельефы, а однажды даже на реставрацию целого крыла замка. Конечно, Колин делал это все зачастую не один, но платили за такое просто отлично. — Рад тебя слышать, — он прислонился к стене и почесал нос. — Пожалуйста, скажи, что у тебя что-то крупное. — Вообще-то, да. Ты сейчас что-то делаешь? — Двенадцать слоников для Уотерстон. — Она таки впихнула этот проект тебе? — Эдди тихонько засмеялся. — А мы-то все гадали, кому так повезет. — У меня финансовый кризис, — Колин смущенно шмыгнул носом. — Так что там у тебя? — Надо высечь из мрамора статую. Колин тяжело сглотнул и задержал дыхание. Ему показалось, что сердце провалилось сквозь него, и сквозь пол, и даже сквозь землю к самому ядру Земли, а потом вылетело оттуда и загрохотало у него в ушах. — Я не могу, я занят, — прохрипел Колин, стирая выступивший на лбу пот. — Пять тысяч фунтов, — четко произнес Эдди. — И три месяца срока. И даже модель есть. Соглашайся, условия сказочные. — А что, Джонни отказался? — не удержался от шпильки Колин. — Ты прекрасно знаешь, что Джонни хорош в другом. А тут нужна тонкая чувственная работа, чтобы все смотрели и умирали, как им хотелось прикоснуться к этому мальчику. — Мальчику? — Колину стало совсем нехорошо, он стиснул витой шнур и до боли закусил губу. — Давай так, — в трубке зашуршало и зашипело. — Я заеду к тебе на неделе, привезу фотографии модели и все подробно расскажу. А то мне сейчас надо бежать, пока. Колин открыл было рот, чтобы возразить, но в трубке уже раздавались частые ритмичные гудки. До фермы Редмейн не добрался — вызвал Колина в Каслнок, посидеть в кафе. С утра накрапывал мелкий дождик, но потом прекратился, и Колин впервые в этом году вытащил из гаража мопед. Уже въехав в город, проезжая мимо церкви, он перекрестился, не удержал руль и шлепнулся прямо в грязь, выпачкавшись до ушей. Таким и пришлось явиться к Эдди на встречу. Колин прошел через крытую веранду, подхватив с одного из пустых столиков салфетки и попутно вытирая лицо, упал на стул и скривился в ответ на удивленный взгляд: — Авария, — пояснил он, сваливая грязные салфетки прямо на белую скатерть. Эдди спрятал улыбку в чашке с кофе, второй рукой достал из барсетки упаковку влажных салфеток и протянул Колину: — Если что, туалет внутри слева. Колин кивнул, поднялся, зашел в кафе и повертелся, соображая, где это “слева” — дверь в туалет обнаружилась в конце узенького коридорчика. Мимо Колина боком протиснулся какой-то парень, на секунду они оказались практически прижаты друг к другу, хоть и вжались каждый в свою стенку. Колин откинул голову, а молодой человек наоборот — опустил подбородок и тряхнул головой, прикрывая глаза вьющимися каштановыми волосами, так что на виду остались только чувственные яркие губы и острая скула. В душе у Колина заворочалось неясное беспокойство. Колин как следует умылся с мылом, еще сильнее намочив и без того мокрую футболку, вытер с куртки налипшую землю и даже стал походить на нормального человека, а не на бомжа из канавы. Когда он вернулся, Эдди разговаривал по мобильнику, нежно щебетал: — Мои дорогие девочки, я вас люблю сильно-сильно, папочка вернется из командировки и привезет своим девочкам подарочки. Колин скривился, всем собой показывая отношение к «папочке» и «подарочкам» — сам он никогда не сюсюкал, особенно с сыновьями. Эдди бросил на него быстрый взгляд, поджал губы и попрощался, отложив телефон в сторону. — Давай скорее к делу, — Колин уселся, широко расставив ноги, и принялся постукивать пальцами по столу. В голове то и дело вспыхивали ярко алым недавно увиденные губы, щека, темный приятно пахнущий локон. — Ммм, — Эдди тоже постучал пальцем по столу и поправил солонку. — Ты понимаешь, пока ты ходил, Эзре пришлось срочно уехать. — Кому? — Колин слегка подался вперед. Эдди махнул официантке и заказал еще один черный кофе для себя и ирландский со сливками — для своего друга. — В общем, я решил тебя сразу познакомить с моделью, да и сам он очень хотел, — Эдди прикусил костяшки, — но он уехал, а я почему-то взял только фотографии из фотосессии, где он в маске, — он протянул Колину пачку фото. — Вообще не могу понять, как это вышло. Но ты посмотри на фигуру, а лицо я тебе пришлю по электронке. У тебя же есть Интернет в твоей глуши? — Все у меня есть, — буркнул Колин, внимательно рассматривая фото. Молодой мужчина, застывший в одной соблазнительной позе, был прекрасно сложен: широкий торс, мягкие гладкие линии фигуры, никакой угловатости. Колин мог присягнуть на Библии, что уже видел это тело. Более того - трогал: он его сам и создал, своими руками вылепил каждый мускул, каждый изгиб. Торс был прекрасно освещен, открыт жадному взгляду. Лицо было закрыто маской до самых губ, и губы эти он уже сегодня видел. Колин отшвырнул карточку в сторону и застонал, зарываясь пальцами в волосы. — Что, что такое? — Эдди обеспокоенно заглянул ему в лицо. — Тебе не нравится? Я был уверен, что ты придешь в восторг. Ты же сам жаловался, что никакого развития, никакого творчества, работаешь с дешевыми материалами… А тут клиент оплатит даже твою поездку на месторождение, чтобы ты сам мог выбрать мрамор. — Нет, — Колин похлопал ладонью по столу и резко встал, проскрежетав ножками стула по полу. — Нет, я за это не возьмусь, звони Деппу, договаривайся с ним, — он направился к выходу, чуть не сбив с ног официантку с подносом. — Фаррелл! — крикнул Эдди ему вслед, приподнимаясь со своего места. — Я все равно пришлю тебе фотографии, подумай как следует. Это твой шанс хоть раз в жизни сделать что-то стоящее. Обернувшись, Колин показал ему средний палец. Вернувшись домой, он героически долепил слоника, даже подготовил гипсовую форму, но на этом весь энтузиазм угас. Колин потынялся кругами по амбару, стараясь унять воображение, то и дело подсовывавшее ему воспоминание мягких, идеально обрисованных губ. Это становилось невыносимым. Какое-то время ему еще удавалось игнорировать желание подойти к статуе и прикинуть, как этот рот мог бы выглядеть в мраморе, но чем дольше он сопротивлялся, тем сложнее становилось сдерживать постепенно нарастающее возбуждение. Это было не столько физическое желание, сколько отдающая истерикой, поднимающаяся из глубины души неотвратимая потребность выразить свой восторг, необходимость обладания, голод, прожигающих до самых костей. От похоти Колина даже начало подташнивать, неприятно тянуло от паха до самого пупка, во рту скапливалась слюна, которая, судя по ощущениям, ту же превращалась в клей. Он сглотнул, отчаянно отрицая поражение, но мысленно Колин уже совершил самый дикий и бессмысленный поступок из всех, которые ему доводилось. Мрамор под ладонью казался теплым, и Колин вцепился в него с такой силой, что побелели костяшки. Словно рассчитывал продавить сопротивление неживого камня, как панциря, и добраться наконец-то до мягкого настоящего, того, что было скрыто внутри. Он торопливо расстегнул ширинку, сплюнул в ладонь и взялся за член, растирая по нему вязкую слюну. Шероховатость ладони почти болезненно прошлась по нежной коже напряженного члена, вызвав у Колина вздох полуболи, полуудовольсвтия. Он ощущал, что этой дрочкой наказывает себя, поэтому сжимал до боли, но в то же время, безумная порочность этого действия доводила его до исступления, и он, пусть даже против своей воли, получал бешеное ни с чем не сравнимое удовольствие, зная, что совершает грех, и поддаваясь ему. Стоило хотя бы закрыть глаза, но он не мог даже сморгнуть, бездумно вперившись в пустое лицо статуи.Хотелось ударить ее, укусить, раскрошить в пальцах - особенно потому что камень не испытывал никаких эмоций, не мог сказать Колину “нет”, отобразить отвращение, сопротивляться, отказаться от того, что Колин предлагал. Палец скользнул по головке, ноготь царапнул дырочку уретры, двинулся ниже, до самой мошонки, оставляя за собой пульсирующий краснеющий след. Колин принялся ожесточенно вбиваться в руку, с трудом удерживаясь на грани. Ему одновременно хотелось и прекратить все это как можно скорее, и растянуть. Наконец он, упав лбом на плечо статуи, с жалобным стоном кончил, залив семенем мраморные руки. Хотелось надеяться, что ниже дна уже не было. Колин сполоснул ладони, вытерев их об штаны, извлек из тумбочки начатую бутылку виски, набросил куртку и почти бегом отправился к реке. Было все так же холодно, мрачно и мокро, в речку стекали мутные потоки земляной жижи вместе со всяким мусором, от чего она вся исходила грязной серой пеной, а возле камней скапливались целые острова из полиэтиленовых пакетов и пластиковых бутылок. Колин залез на широкую ветку дуба, прислонился спиной к стволу и открутил крышку. Алкоголь обжег горло, прокатился жаркой волной по пищеводу и разлился нежным теплом по телу. Колин подышал на ледяные пальцы и прикрыл глаза. В голове неотступно вертелось имя — Эзра. Колин произнес его вслух — Эзра, Эз-ра, — покатал во рту, пробуя на вкус. Оно отдавало чем-то рафаэлевским. Если бы Рафаэль увлекался мальчиками, история вполне могла бы получить не Форнарину, а Эзру. Хотя нет. К черту Рафаэля. Микеланджело - вот кто бы мог по достоинству оценить красоту и совершенство этого лица, этих кудрей. Это был бы совершенный Давид. И что же Колину предлагали теперь? Поставить себя в один ряд с ним? Колин Буанаротти Фаррелл! Он громко расхохотался, спугнув чаек на берегу. Виски в бутылке стремительно убывало, Колина начало шатать, и удерживаться на ветке становилось все сложнее. К тому же опять пошел дождь. Колин неловко слез вниз, стесав ладони о кору, и поплелся домой, подгоняемый в спину резкими порывами ветра. Как добрался до кровати, он уже не помнил, но всю ночь его манил за собой белый силуэт, который наконец обрел имя. Пару раз Колину даже удалось прикоснуться к мягким гладким волосам и мазнуть пальцами по челюсти, но в целом образ никак не складывался, лишь звучал в ушах легкий мелодичный смех. Под утро разразилась гроза. Колин проснулся от того, что совсем рядом громыхнуло и створки окна с грохотом распахнулись, словно их кто-то толкнул снаружи. От удара о стену стекло в одной из рам звонко разлетелось на кучу мелких осколков, подоконник тут же залило, вода потекла на пол, заваленный рисунками, газетами и одеждой. Колин, чертыхаясь, свалился с кровати и, не сразу сообразив, что происходит, вляпался ладонями прямо в стеклянное крошево. Он взвыл от боли, на шум в комнату влетела сестра, яркий свет ударил по глазам. Через сорок минут, когда Клодин при свете свечи пинцетом вытащила все осколки, обработала раны и замотала ему руки бинтом, Колин сидел на кухне и пытался понять, куда катится его жизнь. То есть, она, конечно, и до этого катилась в жопу, но сейчас как-то набрала обороты. — Точно не хочешь в больницу? — уточнила сестра, собирая окровавленную вату в мусорное ведро. — Зачем? — мрачно спросил Колин, рассматривая бинты, на которых уже проступили красные пятна. — Они пришьют мне новые руки? Клодин лишь пожала плечами. — Как я и думал, буря оборвала провода, — отец вошел в кухню, поставил на стол фонарь и потрепал Колина по голове. — Ни электричества, ни телефона, придется завтра ехать в город и вызывать рабочих. — Надо включить генератор. До утра хватит, — Колин по привычке потер лицо и зашипел от жжения в ладонях. — Может, лучше спать пойдем? — неуверенно протянула Клодин и, перехватив взгляд Колина, посмотрела вверх: — Вот бля! — выругалась она, наблюдая, как на стыке стены и потолка расплывается мокрое пятно. — Я в подвал, вы попытайтесь заделать окно, — скомандовал Колин. Он неловко взял фонарь, достал из ящика ключи и, отперев дверь в углу кухни, с сомнением заглянул в темноту. Лестница под ногами скрипела, словно ее пытали, Колин почти боялся наступать на каждую следующую ступеньку — вдруг обвалится, — но спустился вниз без приключений. Неоновый свет от фонаря мазнул по стенам, осветив сползающую пластами от сырости штукатурку. Колин поставил фонарь на стол и принялся снимать доски, защищавшие генератор от влаги. За спиной что-то мелькнуло. Колин, моментально вспотевший от макушки до пяток, резко обернулся, но в подвале было пусто. Напротив угадывались очертания коробок, возле лестницы стояла кадка со старой засохшей пальмой — надо бы ее выбросить и вообще разобрать тут все. Наверняка половина вещей уже сгнила, а вторая — поросла плесенью. А вот за пальмой, под самой лестницей, угадывались очертания человеческого тела: оно отливало холодным серебром, и можно было даже различить поднятую в манящем жесте руку. Колин зажмурился и потряс головой, открыл глаза, но фигура никуда не делась. Он тяжело сглотнул, резко развернулся и принялся ковыряться в генераторе, вытягивая рукоятку пускового шнура и дожидаясь, пока двигатель прогреется, чтобы открыть воздушную заслонку. Он старался дышать ровно, но волосы на затылке практически встали дыбом. Ему казалось, что на него кто-то смотрит в упор. Колин не выдержал, поднялся и в два шага добрался до лестницы, отпихнул жухлые ветки пальмы и уставился на самый обычный манекен. — Блядь, — Колин потащил куклу на себя и швырнул на пол. Голова с треском отвалилась и подкатилась к его ногам. Колин наклонился, поднимая ее, и с громким криком отшвырнул прочь: на лице не было ничего, кроме ярких алых губ. — Так ладно, спокойно, — он в два движения закончил с генератором, повернул рубильник на щитке, переключая сеть, и взлтел наверх, где уже горел свет. С этой одержимостью надо было что-то делать: он словно опять вернулся на двадцать лет назад, когда только-только заболел своим наваждением из мрамора и сходил с ума от бессонницы, искал во всех лицах одно единственное лицо, заглядывал в глаза людям и не находил там отклика. За все эти годы Колин превратил страдания в стиль жизни, а теперь его выбивало в какое-то совершенно другое состояние: воодушевление, возбуждение, дикое до пересыхающих губ, желание творить и созидать, необходимость дать миру нечто прекрасное, чего этот самый глупый и пошлый мир никогда еще не видел. Он покружил по кухне, сделал себе кофе, вылил его в раковину, сделал заново, не в силах найти себе места. Его тянуло в амбар, словно между его сердцем и статуей была натянута невидимая, но удивительно прочная нить. Нет, однозначно, он должен был увидеть лицо этого Эзры, чтобы убедиться, что он не тот, кого Колин искал всю жизнь. — Сэм! — Колин постучал в дверь и переступил с ноги на ногу. Ночью приморозило, и верная кожаная куртка не справлялась с обогревом его жалкого тела. Он подпрыгнул на месте, спустился с крыльца, заглянул в окно и заорал, когда за спиной у него отразилось нечто. Сэм, заглянувший ему через плечо, тоже заорал. Халат на нем распахнулся, явив миру всю красоту обнаженного, не обезображенного мускулатурой, мужского тела. — Господи, Сэм! — Колин спешно запахнул на нем полы и завязал покрепче пояс. — А сам! Заглядывать в чужие окна тоже неприлично, — он приосанился и пошел в дом. — Пить будешь? Колин вошел следом и прикрыл дверь: — Буду. А что есть? — Виски есть, бренди, кстати, коньяк настоящий, — Сэм обернулся и подмигнул. — Налей все в один стакан, — Колин упал на диван и прикрыл рукой глаза. — Итак, — Сэм звякнул стаканами, хлопнул дверцей холодильника, стукнул по стеклу лед и полился алкоголь, — что привело тебя ко мне в такую срань… рань, прости? Десять утра, мой друг, ты ебанулся? — он увалился рядом и протянул Колину стакан. — Можно я зайду с твоего компа в почту? — мрачно спросил Колин, делая большой глоток. — У нас вчера все нахуй оторвало, Интернета нет. Сэм окинул его долгим изучающим взглядом, приобнял и, положив голову на плечо, кивнул: — Да, вон ноут, — он пальцем указал в сторону стола. — Как ты думаешь, я псих? — Колин лениво поднялся и пересел к компьютеру, открыл крышку и, подперев щеку, принялся наблюдать за бегунком загрузки. Сэм широко зевнул, почесал яйца и подтвердил: — Абсолютный. — На что мы потратили нашу жизнь? — философски вопросил Колин, открывая браузер. — Мы могли стать кем угодно… — Мне угодно было стать самим собой, и я считаю, что вполне достиг цели, — Сэм опрокинул в себя виски, и Колин вытянул губы трубочкой, окидывая его скептическим взглядом. — А я хотел стать Леонардо Да Винчи. А стал алкоголиком, — пробормотал он. — Черт, что за хрень. Оно пишет, что пароль не подходит. Эй! — он принялся лупить пальцем по клавише ввода. — Харэ! — Сэм резко дернул стул за спинку. — Не порти мое имущество. Комп не виноват, что у тебя память, как у золотой рыбки, в голове нихера не держится. Колин запустил обе руки в волосы и сильно дернул: — Но мне надо зайти в почту. Это очень, очень, сука, важно! — он грохнул кулаками по столу. — Восстанови на другую почту, — пожал плечами не впечатленный его истерикой Сэм. Колин молча достал из заднего кармана джинсов бумажник и принялся выгребать из него какие-то чеки, записки, визитки и фотографии. Среди визиток он вытащил одну, схватил телефонную трубку и, бросая нервные взгляды на номер, набрал телефон. Пару гудков он сидел напряженный, как струна, потом раздался приглушенный женский голос. — Ханна? Привет. Это Колин. Колин Фаррелл, да. А чего ты отвечаешь по этому номеру? Что? Улетел и забыл телефон? А куда улетел? Блин, так плохо тебя слышу… — Колин отодвинул трубку от уха и укоризненно на нее посмотрел. — Куда? В Камбоджу?! На… на две недели?! — он застонал. — Слушай, слушай, попроси его меня набрать, когда он позвонит, — он медленно сполз лицом по ладони вниз и стукнулся лбом о столешницу. — Ладно, извини, пока. Колин сбросил звонок и отшвырнул от себя телефон. Трубка проехалась по столу, стукнулась о горшок с геранью и замерла. — Хочешь еще выпить? — через пару минут спросил Сэм, и Колин заставил себя подняться. — Нет. Я пойду, — он собрал все обратно в бумажник, вышел на улицу и мрачно одернул куртку. В кармане что-то зашуршало, Колин засунул туда руку и достал фотографию. Видимо, запихнул вчера в кафе на автомате. Он стоял посреди тротуара, жадно вглядываясь в лицо юноши, в не скрытую маской часть, в его тело, и мог присягнуть на Библии, что абсолютно идентичная копия стоит в его амбаре, высеченная из мрамора, навсегда застывшая в полудвижении. Колин бережно сложил фото пополам и убрал в кошелек, зябко поежился, засунул окоченевшие ладони подмышки и перебежал через дорогу. В баре «Ночь страха» было шумно, несмотря на то, что рабочий день был в разгаре — здесь собирался цвет местной нищеты, все лодыри и бездельники, которых только можно было отыскать в Каслноке. Колин подошел к барной стойке и кивнул хозяину: — Как дела, Рон? Тот обернулся, окинул его скептическим взглядом, открыл бутылку пива и поставил перед ним. — Не жалуюсь, — он пропустил мимо себя бармена и сложил руки на груди. Колин жалобно уставился на пиво. По холодной бутылке медленно стекали капельки конденсата, пена поднялась к горлышку, но не перелилась, а осталась шипящей шапочкой. Во рту тут же скопилась чуть горьковатая слюна, в носу закололо. Колин мотнул головой, сгоняя дурман, и криво улыбнулся: — Спасибо, но я вообще по делу пришел, - Рон выгнул бровь. — Понимаешь, мне очень нужны деньги, а я работать не могу, — Колин поднял руки, показывая бинты. — Может, у тебя есть что-то? Ну там ящики потаскать, с этим я справлюсь даже так… Ты же знаешь, я работы не боюсь. — Зато она тебя боится, — хмыкнул Рон. — Ты когда в новый запой собираешься, м? Да и зачем ты мне сдался, у меня есть все, кто нужен. Колин тяжело вздохнул и потер глаза: — Может тогда к кому-то еще? Совсем жопа, на малого надо. Рон покачал головой, цокнул языком и постучал пальцами по стойке. Колин постарался изобразить самое жалобное свое выражение лица — свел брови домиком и поджал губы. — Дьявол, ладно! В Дублин поедешь? — Хоть в Лондон. — У брата у моего как раз помощник на две недели на больничный отчалил, киста… грыжа что ли у него, черт знает. Понятное дело, никого нового брать он не хочет — смысл? — а помощь не помешает, у него большой бар. Вот, держи, — он достал из-под стойки листовку. — Тут адрес. Я позвоню ему, скажу, что ты завтра приедешь. К шести утра должен быть там, ясно? Колин схватил бумажку и радостно заулыбался: — Рон, спасибо, я верил в тебя. Спасибо! — он спрыгнул со стула и обернулся в дверях. — Буду даже раньше шести, — он, пятясь, вывалился на улицу и, поймав взглядом заворачивающий за угол автобус, бросился к остановке. Ночью он почти не спал, хотя и понимал, что вставать в четыре утра, надо бы выспаться — и чем сильнее старался заснуть, тем хуже получалось. В конце концов он поднялся и принялся кружить по комнате. Через десять минут бессмысленного вытаптывания ковра он спустился на кухню — часы показывали половину третьего, — сделал себе сэндвич с чаем, уселся в гостиной и включил телевизор. «Есть ли у вас мечта?» — бодро спросила грудастая дикторша UTV Ireland. Колин закатил глаза и вцепился зубами в бутерброд. «Чего вы хотите, что не дает вам уснуть по ночам? Может быть, это богатство?» — Не угадала, — мрачно буркнул он, громко отпивая чай. «Красота? Слава? Почитание?» — Уже ближе, — хмыкнул Колин. «Или это любовь? Но что есть любовь, если не отражение нас самих, наших надежд и чаяний? Мы ищем в любимых чертах то, чего не хватает нам самим — совершенства. Но надо понимать, что идеал — химера, он недостижим и нереален. Это лишь…» — Ой, да пошла ты! — Колин резко нажал кнопку на пульте, и телевизор потух, оставив его в темноте. В Дублине шел дождь. Колин, споткнувшись, выбрался из автобуса, поплотнее запахнул куртку, втянул плечи и осмотрелся по сторонам. Судя по карте, бар должен быть в двух кварталах на запад. Колин зачесал назад влажные волосы, пожалев, что не взял зонт, поправил сумку на плече и зашагал по тротуару, старательно обходя лужи. По времени он более чем успевал: до шести еще оставалось почти сорок минут. Он остановился возле кафешки и, заглянув внутрь, внимательно изучил цены на табло. И только потом вошел в ароматное тепло, пропустив перед собой девушку, уткнувшуюся в глянцевый журнал. Она встала в очередь, Колин, отчаянно зевая, пристроился за ней. Его взгляд бесцельно скользнул по витрине с кексами, по невзрачному пацану-кассиру, по тейбл-тенту с яркой рекламой бутерброда — в животе заурчало — и опустился на журнал. Секунду Колин просто рассматривал большую, на всю страницу, рекламу: торс мужчины в деловом костюме, лицо обрезано чуть выше крыльев носа, а через грудь проходит огромная надпись «НЕ СДАВАЙСЯ». Сердце ухнуло в пятки, Колин машинально потянулся ближе, всматриваясь в знакомые черты, наваливаясь девушке на спину. Та недовольно обернулась, но ему было плевать. — Кто это? — он ткнул пальцем в журнал. — Вы знаете, кто это? Барышня окинула его возмущенным взглядом и поджала губы: — Откуда я знаю, это реклама. Колин постарался успокоить дыхание и взять себя в руки: — Простите, ради Бога, — он мило улыбнулся. — Просто очень похож на моего старого знакомого, мы потеряли связь давно... — девушка скептически приподняла брови. — А я могу как-то узнать, кто здесь изображен? — он свел брови домиком, и она слегка оттаяла. — Ну, не знаю. Может, в рекламном отделе… — девушка пожала плечами и протянула Колину журнал. — В конце должен быть телефон. — Спасибо, спасибо вам огромное! Он быстро перелистнул в конец и жадно обшарил страницу взглядом, нашел внизу контакты, потянулся к кассиру, выхватив у него из-под носа ручку с бормотанием «извините», записал номер на руке, и выскочил из кафе в поисках телефона. Только добравшись до будки, он сообразил, что еще слишком рано, и он никому не дозвонится. Колин чертыхнулся, бросил быстрый взгляд на часы на руке и понял, что опаздывает. При этом он оказался еще дальше от пункта назначения, чем был изначально, поэтому пришлось бежать, не разбирая дороги, прямо по лужам. В бар он влетел без одной минуты шесть — потный, расхристанный, зато проснувшийся. Весь день в мыслях крутилась картинка из журнала — теперь в его голове жили не только насмешливо изогнутые губы, но и ровно очерченный нос. Колин зажмуривался до пятен под веками, чтобы прогнать образы, но ему почти физически было больно от того, что он не видел глаз. Он должен был их увидеть, должен. Какого они цвета? Голубые? Зеленые? Черные? Эзра… Почему он не спросил у Эдди его фамилию? Мальчик, видимо, был моделью, Колин мог бы найти его в Интернете. В итоге, уронив себе на ногу ящик со снэками, он принял единственно верное решение — перестать психовать и немного подождать. Да, стоя на рубеже и видя перед собой очертания того, что искал всю жизнь, сложно не сорваться в бешеный галоп, но он только изведет себя понапрасну. В обед он позвонит в агентство, а если там ему не помогут, то просто дождется возвращения Эдди, этого всего две недели, на фоне двадцати лет они выглядели игрушечно. Все в порядке, он справится. В отделе рекламы ему, естественно, ничего не рассказали, и две недели превратились в ад. Колин почти не спал и, что особенно плохо, не пил — начальник запретил. Одно на другое давало странные эффекты. Повсюду ему мерещился Эзра: на улице, в кафе, в магазинах. Один раз он даже подрался с охраной клуба, потому что ему показалось, что Эзра зашел туда, и Колин попытался вломиться следом. Его отволокли за угол и знатно отлупили. Было больно, но зато в голове прояснилось. Домой он возвращался почти нормальным человеком. По крайней мере, ему удалось себя в этом убедить. Процентов на восемьдесят. Едва переступив порог, Колин рванул к телефону, набирая номер Эдди. По его подсчетам, тот как раз сегодня должен был вернуться из своей внезапной поездки. Колин зажал в руке провод, успокаивая трясущиеся руки. — Алло, — из трубки в уши ударил шум толпы. — Алло? — Эдди? — автоматически выкрикнул Колин. — Ай, не ори. Да, сейчас я иду, иду. Слушай, Колин, ты так удачно позвонил… «Объявляется посадка на рейс двести тридцать Лондон-Нью Йорк…» — Да, да, я хотел спросить, что там с тем заказом, помнишь? — Вот как раз… Пропустите меня, пожалуйста. В общем, все отменяется пока… — Что? Как?! — Колин дернулся вперед, словно мог просочиться через телефонные провода и схватить Эдди за грудки. — Но я... Но мне нужен этот заказ… — Ну извини. Я сейчас вообще улетаю в Америку, понятия не имею, когда вернусь… — Эдди! — рявкнул Колин, которого от ужаса начало колотить. — Эдди, пришли мне фотки его хотя бы. Я потерял пароль от е-мейла, я другой дам. — Я не… Колин, прости, мне пора на посадку. Неудобно говорить. — Эдди! Фамилию, скажи мне хотя бы его фамилию! Эзра, как его фамилия?! — Да, я иду… Колин, все, пока. Гудки в трубке застучали в черепе, как выстрелы. Каждый из них — смертельный. Колин откинул голову на стену, прижал холодный пластик к губам и, уставившись в потолок, медленно сполз на пол. На что он потратил свою жизнь? Почему он стал именно таким, каким стал? Почему он заболел этой статуей, почему это не прошло, почему это так важно? Что изменится, когда он увидит это проклятое лицо? Колин застонал и принялся мерно биться затылком о стену. Серо, безысходно, глупо — как глупо он провел свою молодость, как глупо он растратил талант, если тот когда-то был. Колин встал, пинком сбил телефон на пол и, пошатываясь, добрался до кухни, распахнул шкафчик и достал бутылку виски. — Алисия говорит, что если ты не перестанешь пить, она не привезет к тебе сына, — Клодин остановилась на пороге его комнаты и сложила руки на груди. — Похуй, — Колин отшвырнул от себя очередной лист с наброском лица и сделал глоток из бутылки. Клодин наклонилась и поворошила эскизы — ими был усыпан весь пол, — достав один из набросков и приглядевшись. Потом взяла второй, третий. На всех повторялись овал лица, форма губ и носа, отличались только глаза. — Колин, так нельзя, ты уже два месяца с ума сходишь. — Ты говоришь мне это каждый день, — он даже не поднял голову, продолжая быстро водить карандашом по листу. — Запиши на бумажке и повесь на холодильник, я буду читать по утрам. — Ты себя убьешь, — он подошла ближе, обняла его поперек груди и поцеловала в макушку. — Пожалуйста, позволь нам тебе помочь. — Да, помоги мне, — он развернулся и уставился на нее красными пьяными глазами. — Найди мне контакты всех мужчин в мире с именем Эзра, возраст от двадцати до тридцати лет. Справишься? Она лишь покачала головой, скорбно поджала губы и вышла. Колин повернулся к столу и принялся штриховать бровь. Он уже видел, что это снова не то, но остановиться не мог. — А ну пошли, поможешь мне, — проходя мимо открытой двери буркнул отец. — Надо забор поправить. Колин смахнул рисунок на пол и поднялся, накинул жеваную футболку с большим жирным пятном на животе, подтянул треники и поплелся следом. — Я хочу, чтобы ты съехал, — отец, не глядя в глаза, подал ему моток веревки. — Не желаю на старости лет наблюдать, как мой сын себя гробит. Я всегда уважал твое право делать то, что ты считаешь нужным, но терпеть это не обязан. Живи отдельно как тебе угодно. Колин закусил нижнюю губу, наклонился и поднял упавшую секцию, придержав ее, пока отец закреплял в земле колья. — Я понимаю, что виноват перед тобой, я много лет смотрел, как ты спускаешь свою жизнь в унитаз, и ничего не делал. Прости меня, если можешь, — отец поднял глаза. Колин скривился, сдерживая пьяные слезы. Он сел на землю и прижал ладони к глазам, сделал несколько глубоких вдохов и посмотрел вверх на небо, огляделся вокруг. В своем затворничестве он и не заметил, как наступила весна, все зазеленело и расцвело. Колин моргнул, возвращая краски в свою жизнь. — Как я до такого дошел? — он провел пальцами по земле, оставляя глубокие борозды. — Генри звонил несколько раз, — отец сел на вторую поваленную секцию забора. — Он очень скучает и ждет, когда вы снова увидитесь. Колин, я всегда считал, что не должен лезть к тебе в душу… Наверное, это было ошибкой. Но, мальчик мой, что же ты творишь? Я понимаю, ты творческий человек, но неужели ты не видишь, что в этой жизни действительно важно? Кого ты так страстно ищешь, почему? — Потому что не могу иначе? — Колин склонил голову набок. — Ньютон искал философский камень, аргонавты — золотое руно, а я ищу… ищу вторую половину своей души. Я никогда не ощущал себя цельным, мне словно всегда не хватало куска. — А ты уверен, что ты там ищешь? — отец с нежностью заглянул ему в глаза, достал бумажник, вынул из него маленькую фотографию и протянул Колину. С фото на него смотрели сыновья — это был тот редкий день, когда они оба приехали в гости. — Еще не поздно показать им достойный пример. Подумай, ведь на самом деле они — твое лучшее творение. Ты уже создал два шедевра, разве что-то может с ними сравниться? Колин закусил пальцы, не обращая внимания на заскрипевший на зубах песок. Внутри что-то трепыхнулось и со звоном раскололось на части. — Ты прав, — прошептал он и улыбнулся, стирая выступившие слезы. — Ты чертовски прав, — он подскочил на ноги. — Завтра возьму у Рона грузовик и разберу мастерскую, приведу все в порядок, избавлюсь от… от всякого хлама и поеду, навещу Джеймса, заберу Генри на выходные, я соскучился по ним, — он робко посмотрел на отца, и тот кивнул с довольной улыбкой. — Для начала переоденься. От тебя воняет, как от бомжа. Ночью разразилась буря. Дом трещал от напора ветра, все скрипело, стонало и грохотало. Молнии разрезали темное небо, набрасываясь на землю, словно ядовитые жалящие змеи, от раскатов грома закладывало уши. Колин беспокойно блуждал по дому, выглядывая в окна, по которым безумно колотил дождь. В очередной раз дойдя до кухни, он остановился в дверном проеме, рассматривая темные очертания амбара. Завтра все закончится. Завтра он поставит крест на двадцати годах своей жизни и начнет все заново. Он сможет, он найдет себе новую цель, новую мечту, продаст чертов мрамор, купит сыновьям… ну что им там нужно. Из него не вышел скульптор, не вышел творец, не вышел гений, но еще может получиться хороший отец. Молния в очередной раз разодрала небо и ударила точно в крышу амбра. Колин в ужасе замер, вглядываясь в темноту. В окне мастерской замерцал оранжевый огонек. Колин встрепенулся и выскочил на улицу под ливень. Бежать было совсем недалеко, но ноги вязли в вязкой грязи, он упал, разъехавшись ладонями в разные стороны, поднялся, преодолевая сопротивление ветра, дувшего в лицо, добежал до амбара и распахнул двери. Внутри полыхало. С крыши, будто огненный снег, сыпались угли. Колин заслонил лицо рукой и бросился внутрь. — Нет, нет, нет, — словно в горячке, он подлетел к статуе, сдернул простыню и ладонями заскользил по мрамору. Сдвинуть скульптуру с места он бы не смог, но все равно попытался, толкнул плечом, обхватил руками, пытаясь поднять. Рядом от искры вспыхнул растворитель, мастерская наполнилась едким дымом. Колин упал на колени, обхватывая ноги статуи, и зарыдал. Пальцами он пытался ухватиться за скользкий мрамор, окрашенный оранжевым светом пламени. Сверху на него взирала пустая гладкость лица. Холодная, бездушная любовь всей его жизни. — Пожалуйста, — спекшимися губами прошептал Колин, в безумном порыве обхватывая статую за шею и принимаясь судорожно целовать камень. — Пожалуйста, не оставляй меня. Умоляю… — он закусил губу до крови, и, не замечая боли, продолжил оставлять кровавые поцелуи на груди, на плечах, прижался ртом к месту, где много лет назад должны были появиться глаза — внимательные, чуть насмешливые, которые бы смотрели на Колина с обожанием, как он всегда и мечтал. — Колин, Колин, — чьи-то руки принялись трясти его за плечи. Над головой затрещало поддавшееся напору огня дерево. Колин дернулся, вырываясь, но его потащили к выходу. Он заорал, как сумасшедший, рванулся из последних сил, но не успел — с диким грохотом несущая балка обрушилась вниз, погребая под собой все, что было ему дорого, всю его жизнь, его душу, его сердце, которое в этот миг разлетелось пыльной золой. Клодин тихо вошла в гостиную и поставила перед ним чашку с чаем, помялась и погладила по плечу. — Со мной все в порядке, — бесцветно отозвался Колин. — Просто мне нужно прийти в себя. Он взял чашку в руки и сделал небольшой глоток. С утра он сходил к амбару и проверил — не сохранилось ничего. Балка упала точно на статую, разбив ее на куски. Остался только постамент и фрагмент стопы. Горячие угли дотлевали и недовольно шипели под непрекращающимся дождем. Колин осторожно прикоснулся рукой к закопченому мрамору - тот каким-то чудом не нагрелся. — Пойду я, наверное, прогуляюсь, — он поднялся, накинул на плечи куртку и, проигнорировав протянутый сестрой зонтик, вышел наружу. В лесу было холодно и мрачно, с веток за шиворот капала вода, под ногами хлюпало, в ботинках — тоже. Колин шел. не разбирая дороги, просто шел, лишь бы идти. Внутри было пусто и гулко, словно разом отключились все мысли и эмоции. Ему не было больно или грустно, ему было никак. Он словно умер, но все еще был жив. Отличный повод начать все сначала. Колин задрал голову вверх, рассматривая сквозь листья серое низкое небо. Как это все случилось с ним? Как глупо. Как смешно — он расхохотался и повернул назад. В душе неудержимо нарастал восторг — дикая, безудержная свобода, словно он жил в кандалах, а теперь они спали. Возле амбара ходил прилично одетый мужчина — явно не из местных. Колин остановился, всматриваясь в фигуру. Незнакомец, глядя под ноги, осторожно прошелся по углям к останкам статуи, наклонился и поднял что-то с земли, покрутил в руках. — Добрый день, вам что-то нужно? — Колин подошел ближе, встав в начале полосы обугленной травы. Мужчина повернулся, и Колин узнал его. Узнал это рот, нос, темные волны кудрей. Несмотря на пасмурную погоду, он был в солнечных очках. Колин перестал дышать. — Я ищу скульптора, мне сказали, мистер Фаррелл живет здесь, — он сделал несколько шагов в сторону Колина и остановился на расстоянии вытянутой руки, положив на землю мраморную кисть. — Это я, — онемевшими губами произнес Колин. — Очень приятно, — мужчина протянул ладонь и, улыбнувшись, снял очки. — Меня зовут Эзра Миллер. Глаза у него были карие.