Руки прошлого. Последняя игра

- Да, друг мой, всë будет в порядке, - Гордон пощëлкал пальцами по подставке для мобильника. В этот раз купил стоящую, ещë не поцарапалась, пружина разгибается во все стороны без особого скрипа. – Благодарен за приглашение, но нет, я не полечу к вам. Нет, вовсе не потому что обижен, честное слово. Дело в том, что я… всë ещë занят, верно, вы понимаете меня с полуфразы. Да-да, лучше без вопросов. Передавайте привет своим близким. До свидания. Звонок прервался. Доктор обернулся – никого, и всласть потянулся в кресле. Его не беспокоило, что Лори так и не вышла из комнаты ни разу с тех пор как встало солнце. Наверняка спит себе, может, даже спокойно. - Твоя бабушка бы выругалась на меня, совсем сбился режим сна, - иронично протянул Лоуренс, буравя взглядом дверную ручку. – У неë, в целом, достаточно поводов было бы обозлиться на доброго друга еë дорогого сына. К счастью, случилось горе, стало не до меня… Он тронул экран планшета пару раз. Проверил данные, присланные из далëкой страны, столь же пугающей, сколь и привлекательной. Впрочем, Гордону было не в новинку соваться в опасные места и создавать неоднозначные ситуации. Не случалось ещë, чтобы риск не принëс ему выгоды. Кроме одного случая. Дня, когда он увидел Питера Страма в последний раз. Горло опухло. Доктор нехотя поднялся, прошëл в кухню, потряс банкой с облепиховыми брикетами. Ага, осталось две-три порции. В лавку пока не было поставки. - Выпить другого? – рассеянно протянул Лоуренс. – Лори он, кажется, тоже по душе. Нельзя же обделять таких гостей. Они могут обидеться, ха-ха, насмерть… Стоило подумать об этом, как на глаза попался отложенный накануне прочь конверт. В нëм-то и принесли загадочную карту памяти. Гордон проверил конверт, абсолютно пустой, потряс на всякий случай, посмотрел на свет. Видимо, отправитель всë, что хотел донести, записал на диктофон. - Не может же быть, - проговорил он чуть слышно (пусть Хоффмана нет, а девчонка спит! Себе дороже выйдет делиться мыслями), - что ты сама, доченька, решила вывести меня на разговор столь… изощрëнным способом? Нет, ты благоразумна. Ты бы просто позвонила. Щëки и лоб потеплели. Даяна и Элисон звонили много раз. И на рабочий телефон, и на личный мобильник – сейчас даже вспоминать смешно, до чего он был неудобен. И на пейджер, лежащий в кармане уже снятых, зависших на прикроватной отельной тумбочке брюк. И в тот проклятый туалет… Лоуренс Гордон и подумать не мог, что за измены его могут приковать к батарее, потребовать убить человека или покалечить себя. Не раз он получал выгодные предложения от родственников богатеньких пациентов: вы не лечите больного, мы не жалеем вознаграждения. Не раз подумывал согласиться – и никогда не соглашался. Признаться, и девушки, улыбчивые, на всë готовые не только ради денег (что кривить душою, много кому он нравился сам по себе, объективно ухоженный, никогда не грубый и без вредных привычек), не вызывали у Лоуренса ничего кроме желания поскорее выскользнуть из поцелуя с ними. Не ту пустоту он пытался заполнить интрижками. У него было бы и без измен вдосталь женского тепла, внимания, ласки. Да в конце-то концов, в городе хватало ублюдков куда его гаже! Значит, оставалась лишь одна причина, по которой таинственный Конструктор мог бы им заинтересоваться, такой вывод Лоуренс сделал, поняв, где находится. Дело, в котором Гордону не было ни равных, ни наступающих на пятки. Подозрение лишь укрепилось, стоило увидеть, вынырнув из забытья, два подбородка Хоффмана над собою. А оказалось всë так просто. Джон решил выжить назло его, Гордона, диагнозу. Несколько раз выжить. - Педерсон просто идиотка, - прошипел доктор. Вытянул первый попавшийся контейнер с чаем, высыпал во френч-пресс. – Интересно, как сложилась еë судьба? Из публичного пространства пропала… Кипяток перелился через носик, потëк к краю стола. Гордон как в тумане покачал головой. - Это не может быть она, нет. Никаких причин ненавидеть Хоффмана, тем более меня. Пустое, наверняка давно перегнила и накормила тысячи бактерий. Стоило бы оставить тело науке, над которой она так насмехалась. Впрочем… Что-то происходило с ним. Лоуренс никогда не заносил еду и напитки в лабораторию, но сейчас прошëл туда вместе с чаем. Оставил на полке с папками кружку, вытащил дальнюю подшивку, когда-то салатового цвета, посеревшую от времени. Пролистнул пару файлов, третий, четвëртый. Начиная с пятого в файлы были заправлены фотографии. Его, Гордона: вот в ресторане с тем позорным мохито, около дома, у двери отеля, на парковке. Он каждую бережно отсканировал много лет назад, а вот оригиналы сжëг вместе с пластиковым пакетом. Дым такой едкий тогда повалил. Наверное, от него заслезились глаза. В последнем файле лежала не копия – оригинальная листовка размером в половину офисной страницы. Мятая, сырая, с полосками внизу, разрезанными наскоро; у этой единственной из всех, что Гордон видел, не оторвали ни одной полоски. На каждой значился когда-то номер мобильника, сейчас где подстëрся, где замялся. Посередине цельной части объявления – две фотографии, над и под ними по строке текста. «Вы меня видели? Меня зовут Адам!» «Мой брат Дэвид ищет меня! Позвоните ему по телефону…» Гордон мог бы набрать неизвестного Дэвида. Повстречать ту самую семью, с которой, Адам сказал, он не общается и жалеет, что это так. Уже после того как всë закончилось, как нашли благодаря Хоффману место гибели Адама и ещë двоих. Позадавать вопросы. Наврать как-нибудь заковыристо, откуда он знает Адама. А может быть, встретиться, чтобы… Он не рискнул. И сейчас, подумав, закрыл папку. Лоуренсу Гордону тяжко было ходить до сих пор, но это ходить. Бежать от себя стало с гибелью Адама лишь легче. Аманда тою ночью плакала, обняв колени, Хоффман пару раз покосился на неë и вздохнул, отошëл. А Гордон почувствовал странную, пугающую свободу. От себя самого. Адам должен был умереть. Чтобы его невольному напарнику не пришлось признаваться себе: совсем ты, Ларри, не нуждался в роскошной блондинке, которой поклялся быть верным и надëжным до конца дней своих. Можно было бы думать, что на подходе… подползе к трубам с кипятком Лоуренс и умер. Возродился кто-то другой, ещë хладнокровнее, ещë деятельнее и наконец послушный только тому, чему сам хотел. Только вот этому человеку было известно, кто такие менборны и как давать им жизнь, а никто, кроме доктора Гордона, не мог хранить подобных знаний. От мыслей, что это он, Гордон, и есть, и всегда был, просто слетела шелуха, отмерший эпидермис, приходилось отвлекаться усердной работой. Человек, вылупившийся из расколотой, надпиленной оболочки, не был более несчастен от своих обязательств. Но и счастлив с тех пор тоже не бывал.

***

Последние дня три стояла так себе погода: сначала душная жара с ливнем, потом сухие прохладные сутки. Оставалось надеяться, что двадцать шестого небо смилостивится. Марк потëр ладони, вынырнув из гаража наружу. Так и перчатки понадобятся. Ещë не хватало к концу сентября! Или он просто чувствовал всë сильнее желание спрятать руки? Причëм не на улице, а дома. Чтобы никого не перепачкать. Он споласкивал их трижды, в самом «Гидеоне», на заправке или в кофейне и из шланга ручной мойки, когда выгружался. Даже если не приходилось возиться в крови или масле. Хоффману казалось, запахи въелись навсегда. На столике перед диваном лежала записка: «Мы в подвале. Ужин на столе. Посмотри, есть письмо с пожеланием или нет» Вчера вечером, укладывая Лори спать, Питер предложил хорошенько подумать, чего девочке больше всего хочется в день рождения. Разумеется, подарки они ей и так давно приготовили, но к пяти годам пора было попробовать самой слушать, о чëм просит сердце. Лори только начала учиться писать, сначала на пластмассовой доске для карандашей, затем на альбомной бумаге, и вот кто-то из них раздобыл ей офисную. - Так недалеко и до тетрадной, - тихо сказал Марк, следя, как за буквой «з» появляется, заворачивается в петельку «а»: Лори подписывала нарисованного на скорую руку персонажа из недавно найденного в интернете детского супергеройского мультфильма. – Смотри, пишет она тоже левой… Питер тяжело вздохнул, хотел было усмехнуться, но лишь воздух выпустил из лëгких. С нечистым присвистом. - Генетику не обойти. Почему ты даëшь разную бумагу? - Уменьшаю плотность понемногу, это поможет научиться не рвать при письме. Мама в своë время подобным образом обучала и меня, и сестру, мы были единственными в своих классах, кто обходился без помарок и лишних нервов. Что ты имел в виду с генетикой? Насколько я знаю, никто с моей стороны леворуким не был. - Зато я был, - Страм поджал челюсть, отвернулся, отыскал на стойке кружку со свежим горячим чаем, поднял. Правой. – Маме это не понравилось. Каждый раз, когда перекладывала ручку, пугала, что мне будет трудно учиться. Самое смешное, что в моей параллели было пятеро таких ребят, ни одного даже не пробовали переучить. Сейчас я ею только резать могу, больше ничего. Марк ничего не ответил. Стало, правда, очень смешно, что, несмотря на все попытки… привести в норму, Питер, по мнению мамаши, так и остался неисправен. Так что пусть Лори пишет хоть пальцами ног, пригодится. В качестве почтового ящика для письма-пожелания они приспособили старую обувную коробку. Лори почему-то раскрасила еë не цветами или теми же зайчиками, а человеческими зубами, причëм исключительно премолярами. Хоффман покачал коробкой вверх-вниз: ага, лежит. Зелëный лист бумаги удалось вытряхнуть через прорезанную канцелярским ножом щель. Там значилось: «весь день есть разные тортики» На душе потеплело. Лори не давали, договорившись между собой ещë пока она была младенцем, слишком много сладкого, но и не запрещали, и всë равно вот что выбрала. Марк сложил письмо во внутренний карман пиджака, прикрыл дверь в котельную: там находился спуск в подвал, наиболее подходящий ему по габаритам. Звукоизоляцию жилагентство вмонтировало не зря: пока, стукнув в дверь трижды, Хоффман не распахнул еë, не было слышно ни гитарного боя, ни уверенных неритмичных ударов по пластиковому ведру с толстым дном. Питер в домашней застиранной футболке и широченных брюках покачал головой, потянул ведро за ручку – отобрал. Лори уже собралась хмурить брови, но он пояснил: - Просто долбить со всей силы бессмысленно. Музыка так не работает, да и прошибить можешь, застрянет кулачок. Попробуй только пальцами, без ладони, на каждый четвëртый счëт. Три-четыре… Он начал простенькую мелодию. Заметил Марка, приподнял вопросительно бровь и, довольный кивком, подвинулся на нешироком диване. Хоффман уже знал, садиться к гитаристу так себе затея, ещë получишь локтем, поэтому устроился на боковине, наблюдая, как Лори сначала одними губами считает, когда хлопнуть по ведру, затем расслабляется, начинает кивать в такт головой. Процесс ей, очевидно, нравился и давался легко: вскоре малышка начала притоптывать по обшитому ковролином полу на… шестой счëт каждого такта. - Ого, импровизация, - похвалил еë отец. Обернулся к Марку. – Видал? Я, похоже, раздобыл ударника за тридцать долларов в месяц. Очень перспективного. Самые крутые гаражные группы позавидуют. Добавил чуть тише: - На месте? Хоффман едва заметно кивнул, сунул записку в задний карман питеровых брюк и поинтересовался: - Может быть, пора ложиться? Завтра насыщенный день. - Я буду лабать, - упрямо заявила Лори. Жаргонное словечко прозвучало от неë просто очаровательно, и Марк фыркнул. Питер покачал головой: - Нет, дорогая, лет до семнадцати полуночные репетиции ни к чему. Не хочешь идти спать? Тогда полетели! Лори думать забыла о своëм ведре, стоило Страму подхватить еë на руки и пару раз, удерживая над головой, переступить туда-сюда по комнате. - Подумать только, тебе когда-нибудь и правда будет семнадцать. Школьный выпускной бал с танцами… эй, как мы поделим родительский вальс? У вас в школе такой исполняли? Парни с мамами, девочки с папашами. Об этом мы совсем и забыли, когда принесли домой такую замечательную дочь! Он говорил нарочито серьëзно, и Лори совсем не забеспокоилась: то ли понимала, что шутит, то ли не представляла себе, что такое семнадцать лет. С ещë не пятилетней высоты, должно быть, этот возраст кажется солидным. - Уступаю, - Марк отмахнулся скорее от пыли, но жест вышел почти театральным: у Питера заблестели глаза. – У нас с сестрой не было отца, пришлось мне танцевать за него. Выходит, я выполнил свой долг, да и чувства ритма у меня нет. - Есть, - Питер нехорошо улыбнулся, оборачиваясь. - Давай и это обсудим попозже, - Марк усмехнулся краем рта и незаметно толкнул его в бок. – Тоже годам к семнадцати. Всë, уноси еë спать, я озверею, если в течение пяти минут не попаду в душ. - А я пока попрактикуюсь, - Страм покрепче перехватил дочку, вопреки нежеланию ложиться уже немного сонную, и закружил по коридору в сторону лестницы. – Не стану больше танцевать, неверным стопам ритм неведом… ох, детка, вот бы Шон Морган это спел. Для настоящего хита исполнителю недостаточно просто широко открывать рот. Надо ещë и сердце, так и знай. Хоть и мог бы, зачем мне лгать, ведь глупой не назвать… Марку текст совершенно не нравился, он в принципе дëргался от рокерских воплей и хрипов, очень напоминало предсмертные звуки игроков. Поэтому Хоффман выкрутил оба крана на максимум, набрал полные ладони воды и выдохнул туда. В такой знаменательный день перестать дышать хотелось чуть меньше. Лори всë ещë ребëнок. Испортить ей праздник будет свинством – поэтому лучше обойтись без масок несколько часов. Когда он добрался до кухни, Питер в замешательстве чесал в затылке. Совсем забыл о худшем своëм страхе – облысеть. Заметил Марка, развëл руки. Будто для объятий. - В сладкой выпечке я полный профан. Закажем или съездим в пекарню? Марк заглянул через его плечо в записку, словно не знал, чего попросила дочь. Цокнул языком. - Радовался бы, что не пиво с морепродуктами на гриле. Или не виски с колой строго без сахара. Девчонкам с детского сада гадят в голову: сядь на диету и не вставай. Особенно крупным. - Вот и хорошо, что Лори не ходит ни в какой сад, - невесело приободрил его Питер. – Пусть хоть кто попробует, отвадим. Ты совсем поникший. Устал? - Не хочу обсуждать. Ты ведь не послушаешь. Как всегда найдëшь причину перебить. Солнце почти спустилось за горизонт, оставляя тëмную багровую полосу, неровную, напоминающую гигантский небесный шрам. Марк вытащил кошелëк из портфеля, пересчитал наличные. - Нет, поехали. Доставка пока не принимает карты. По крайней мере, та, проверенная. - Сколько понадобится лет, чтобы изобрели личные терминалы? – задумался Питер. – Я включил на днях азиатский канал. Корейцы обещают, что… ну, как раз к выпуску Лори можно будет со специального устройства не больше мобильника оплатить доставку сразу. - Похоже, эти ребята собираются захватить мир по всем фронтам. Пока этого не случилось, поехали скорее. Мы так давно… не проводили время вдвоëм. Огонëк в глазах Страма, угасший, вспыхнул с новой силой. Питер обошëл Марка сбоку, едва касаясь плеча плечом, и как бы невзначай заметил: - Кстати, об этом. Я набрал Арчи. Через две недели на всю ночь комната в клубе наша. - О, - Марк не ожидал, что его хоть что-нибудь сможет сейчас хотя бы отвлечь, не говоря уже обрадовать, но новость потеснила напряжение в голове. – Почему только так долго? - А мы не торопимся, верно? Лично я намерен прожить столько же, сколько уже есть. И это будет лучшая половина моего пути. Ведь умеет он опрокидывать лицом вниз. Не обязательно ловким ударом. Марк глубоко вдохнул-выдохнул, потянул было куртку с вешалки, но разжал руку. Во-первых, Страм не виноват. Он ничего не знает. Во-вторых, на улице вряд ли так холодно. Особенно если Питер рядом. Было ли для Марка это правдой? Или только хотелось надеяться, что удастся согреться? Как говорила поистине гениальная актриса, у работающей без продыху души сил на любовь не остаëтся. Хоффман опасно приблизился к тому, чтобы перестать чувствовать хоть что-нибудь кроме страха и тоски, а эти два мозговых сверла самую крепкую привязанность могут превратить в щепки.

***

В парке Лори долго решала, куда пойти, и наконец выбрала бассейн с пластмассовыми утятами. Дождалась четырëх выигранных пакетиков мармелада, – один, с теми самыми радужными червями, тут же отдала Страму, – настояла последний из пяти раз сама закинуть удочку, замерла в ожидании. Пробка из-под игрушки показалась жëлтая. Оператор аттракциона замялся: как вручать пятилетке в качестве приза бутылку пива? Но Лори крепко сжала в ладошке стеклянное горлышко и с довольным видом протянула выигрыш… опять Питеру. - Держи, папа, к печенью пойдëт! Оператор из бледного стал зефирно-пунцовым, и Марк, давя смех, поскорее подхватил дочь на руки. Откуда пареньку знать, какие воздушные крекеры получаются на светлом «будвайзере»? Не пить же его, в самом деле. Надо себя уважать. А Лори, перевесившись через плечо, уже смелее потребовала: - Побежали месить кротов! Вон в ту палатку, там при ударе у них показываются мозги! - И в кого ты такая кровожадная, - почти злобно, не хуже комиксного антагониста ухмыльнулся ей отец. – Подожди, хвостик растрепался. Нельзя убивать лохматой. - Или полиция найдëт волосы и опознает? – Лори прислушалась очень внимательно. - Вот именно. Давай, я затяну снова. - Я займу очередь, - Питер поймал взгляд Марка и заговорщически подмигнул. С трудом посланное нахрен беспокойство показалось из-за угла оборонительной стены. – Посмотри, взяли сок или нужно купить. Рядом с палаткой детская карусель, Лори туда однозначно захочет и накричится. Раньше времени делать рок-звезду из неë не стоит. Расправившись с кротами, Лори и впрямь уселась в поблëскивающую ракушку-кабину. Наблюдая за нею, Марк краем глаза заметил разноцветный тир с огромными плюшевыми пыльными призами. С краю хмылился молочно-розовый хряк с малиновым пузом. Хоффман показал ему зубы. - Сколько надо заплатить, чтобы расстрелять в труху этот пылесборник, - проворчал Марк себе под нос. Выпустить пару пуль на самом деле захотелось. Марк сверился с часами, поманил дочку, когда карусель остановилась. Лори недовольно поднялась и замахала ручонками, балансируя. Ещë бы, три круга не слезая. Не всякий взрослый бы выдержал. Воображение нарисовало новый образ: подельники, сидя друг напротив друга, кружатся и обблëвывают один одного, пока желудок не полезет изо рта. Мест, правда, в ракушечной кабинке только четыре. Кого-то одного придëтся с нежностью и трепетом намотать вокруг руля-держателя. - Точно больше нельзя? – насупилась Лори. Тут же равновесие подвело еë ещë раз, малышка шатнулась назад, едва не садясь на асфальт. – Хотя бы попозже. Скорость мне нравится. - Попросишь потом отца научить тебя водить мотоцикл, - Марк осторожно взял еë за руку. – Передохнëм, дождëмся, пока он вымоет руки, и сходим во-он туда. Хочешь… выиграть? Лори всмотрелась вдаль, щуря глаза. Похоже, ассортимент совсем еë не впечатлил. - Мистера Зайца нет, другие мне не нужны, - заявила девочка. Помотала головой, будто пыталась поставить на место, и вдруг заулыбалась. – Можно мне лучше шарик? Из-за деревьев виднелась громада разнообразных надувных шаров, качающихся на ветру туда-сюда. Хоффман выцепил взглядом Страма в конце дорожки и рассеянно кивнул. Как быстро дети переживают свои недомогания. Пусть в этом смысле Лори никогда не взрослеет. Чëрт ведь знает, что ждëт бипатернальных после пяти лет. После десяти, шестнадцати, которых так ждëт Гордон. После сорока. Питер без слов понял, куда теперь предстоит путь. С удовольствием усадил Лори на плечи, опустил на гравий около самой будки и спросил: - Ну, какой? Марку вспомнилось вдруг, как в первый раз он оказался в этом парке сам, с мамой и уже умеющей хорошо ходить Анжелиной («вот ещë, каждый день на работе больных таскай, а в выходные вас двоих? Сами бегите, ножками-ножками!»). Лишних денег на развлечения не было, им пришлось только смотреть, как веселятся другие дети, но Энжи достаточно было, что вокруг всë яркое и крутится, а сам Марк убеждал себя: вырос, ни к чему ерундой заниматься, покормить уток ещë и благороднее, чем тошниться после аттракционов. Будка с шарами в детстве выглядела в десять раз больше, цветастее, даже пахла приятнее. Нет, не производители теперь халтурят, дело в другом. Лори задумалась, словно над недоказуемой теоремой, не отрывала взгляда от разноцветной связки, сосредоточенно облизнулась. Пусть и выборы еë как можно дольше не становятся серьëзнее, только бы… - Этот, - она ткнула пальцем в волнистую голубую колбасу на ниточке. – Нет, с тортиком, который выше. Нет-нет-нет, лучше розовый! Ой… Вершила надувную громаду довольная башка Мистера Зайца. Пожалуй, в первый раз любимый персонаж попался им в парке сегодня. На мгновение воздух стал чище, сытнее. Каким был в семьдесят шестом году. Внутренний, тощенький ещë, полный желания жить маленький Марк толкнул под лопатку так сильно, что сползла лямка рюкзака. Миг, и Хоффман уже передавал его (рюкзак!) Страму. - Так, вот что. Держи, держи, там бардак, на ощупь кошелëк не найду. В который раз Лори за руку выводила его без лишних усилий из отчаянного состояния? Никакой благодарности не хватит, даже тысячи шаров, это точно. Надо спросить, сколько их в наличии.

***

Лори отлично выспалась в машине; кажется, отключаться она начала ещë в туалете кофейни, где Питер решил еë переодеть, и сейчас зевала и потирала веки кулачками. Ей, впрочем, было чем заняться. К половине шестого вечера один за одним начали прибывать с курьерами подарки. - Это третий, - иронией в голосе Марка можно было нарезать оставшийся праздничный пирог, когда из золотистой обëрточной бумаги показались чернильно-фиолетовые уши. – Лори всë ещë рада или прикидывается? - У них разные костюмчики, вообще-то, - на самом деле Питер тоже едва сдерживал нервный смех. – Мистер Заяц в душевой шапочке приехал от миссис Валентины, Мистер Заяц в канадской рубашке от моей напарницы. Больше всего Лори понравился его топор, который лучше бы затупить, им можно на самом деле головы отсекать… А этот во что одет? Ничего неожиданного: Заяц от Ригга оказался в полицейской форме и был водружëн на полку ближе всех к окну, чтобы блестела пряжка ремня – еë выплавили из разноцветной металлизированной пластмассы. Как только Лори устроила фуражку на голове попрочнее – не то упадëт! – и отряхнула руки, в дверь позвонили ещë раз. - Папа, можно, ты сам получишь? – Лори не отрывала от служебного Зайца взгляда: стеклянная вставка в пряжке пустила радужные пятна по противоположной стене. – Если принесут тысячу долларов, половину тебе. Меня ножки не слу-ушаются… Марк усмехнулся и вышел первым, в проëме уже соображая, что, возможно, попросили не его, ну и пусть. Двух полицейских в детской слишком много. За входной дверью обнаружился очередной разлохмаченный студент с коробкой значительно меньше предыдущих, зато очень тонкой работы. Передняя стенка отъехала в сторону, стоило потянуть за шелковистую петельку. Из-под тонкой слюды смотрела глазками-угольками худенькая, изящная, бледная кукла. Платье неизвестного Марку восточного кроя прятало руки до кистей и ноги до искусных башмачков на таких крохотных ступнях – собственным пальцам стало неудобно в открытых домашних тапках. Мертвенно-бледная, только по скулам шëл неестественный румянец, без бликов в зрачках, без, собственно, зрачков, кукла всë равно казалась живой, вот-вот заговорит, нарочно сжимает розочкой губы – не раскрыть раньше нужного своего секрета. Хоффман перехватил коробку поплотнее, заминая ненароком слюду под картоном. - Кто отправитель? - Указан только конечный адрес, сэр. Для маленькой именинницы. Здесь открытка, подвязана сзади. Затылок заныл, будто Марк ударился им об угол, когда карточку, под стать игрушке тонкую, аккуратную, удалось взять в пальцы. На открытке значилось: «Помня о скоротечности дней, не забывай и о нежности душ близких твоих. Качаться, балансируя, всë же проще, чем бегать, петляя, по границам собственного сердца». - Вы забираете? – курьер нахмурился. Вмятина всë ширилась, так сильно Хоффман вцепился в несчастную упаковку. Нельзя расслаблять руку, ещë выскользнет и погибнет, разобьëтся на, может быть, тысячи осколков: он уже прочитал, что игрушка фарфоровая. Нельзя и отдать назад. Об этом обязательно сообщат… - Да, разумеется. Где подписать? Курьер дождался планшета с накладной и смылся, а Марк так и остался стоять, не в силах оторвать взгляда от кукольных глаз-пропастей. Кто сказал, что гибельное не может быть столь прекрасно? Казалось, ещë несколько секунд, и игрушка переглядит его, ослепит, оставит с двумя провалами под веками, а сама захлопает человеческими… Хоффман, щурясь от головной боли, посмотрел в зеркало. Серо-голубыми. Кукле такие не подошли бы, это давало надежду. «Я что-нибудь придумаю сам». Фраза воскресла в воспоминаниях, и Марк, проговорив еë мысленно, встряхнулся. С трудом разжал пальцы, оставляя куклу на тумбе-обувнице. Показалось, подушечки потрескались, как от мела или пыли, и болели, но это не остановило Хоффмана. Неверной рукой он повернул дверную ручку. Парнишка, придурок, старательно закрыл, на совесть. «Выбросить еë, прямо сейчас, - повторял себе Марк. Плечом дверь толкнуть не получилось, он навалился всем корпусом. Только бы Страм не выглянул из детской! Как ему это объяснять? – Растоптать, сжечь, пепел зарыть поближе к септику. От неë не должно остаться ни кусочка. Тем более ни крошки попасть Лори в руки. А ведь какая хорошенькая. Не знай я, кто у нас так любит культуру по ту сторону океана, обманулся бы. Нет, не выйдет. Трупное окоченение до дочки не дотя…» Зазвонил мобильник. Марк хотел проигнорировать, но, вибрируя, телефон съехал по тумбе к краю и вот-вот упал бы. Пришлось поймать. Экран верхней панели сообщил: звонят не с мясокомбината. Для чего-то Хоффман понадобился Фиску. - Добрый вечер, босс, - коллега был взволнован, но совсем не так, как мог бы, попадись ещë кто-нибудь разобранный на органы полиции на глаза. – Я на несколько секунд. Доставку обещали бережную и точную, но всë же проверю. Мой подарок на первый юбилей Лоренсин уже прибыл? Время назначили в первые пять минут седьмого. Хоффман успел заметить, когда открывал телефон: 18:03. Выдохнуть спокойно не получилось, пришлось переспросить: - Вероятно. Ты отправил такую девочку в красном наряде? - Это не совсем девочка, - а вот коллега явно расслабился. – Эта кукла считается оберегом и напоминанием, что стоит быть послушной… там, откуда пошëл мой род. Кстати, выбор я предоставил тому, кто поймëт Лори лучше в силу возраста. Как ей кукла, заинтересовала? Конечно, чëрт возьми. Кто ещë мог быть так дотошен – настоять на пятиминутной точности доставки, вложить обязательно менторский смысл и одновременно всю душу в подарок пятилетней девочке? Не глядя Марк уселся на бревно, разгладил насколько получилось складку на прозрачной поверхности. Горько заулыбался; губы, оказывается, тоже пересохли. - Спасибо. Ещë не показал, Лори наверху, отдыхает. Правда, спасибо. Особенно за то, что позвонил уточнить. Похвали выбиравшего. Самый необычный подарок за сегодня. - Я не этого, честно говоря, добивался, - Фиск, похоже, смутился, но лишь немного. – Важнее, чтобы кукла нашла своë место в жилище хозяйки. Постарайтесь не ставить лицом к изголовью кроватки. Суеверие, конечно, но в древности считалось, будто оберег и во сне пытается наставлять ребëнка, а во сне душа самая чуткая и потому состарится рано. И не под прямой солнечный свет. Краска выгорит, а с нею поблекнет и красота будущей женщины. И еë нельзя, ни за что нельзя разрисовывать маркерами! - Сколько тонкостей, - усмехнулся Марк. – Как-нибудь избежим излишнего влияния. На работе полный порядок? - Всë хорошо. Ещë раз с днëм рождения Лоренсин. Пусть не огорчает тебя и не огорчается сама. Как назло, в этот момент солнце показалось из-за тучи, луч озарил бледное личико куклы. Марк понял, что напряг руку, уже готовую прикрыть кукольные лоб и щëки. - Нет, это так не работает, - зачем-то сказал Хоффман вслух. – Ни поверья, ни чужие пожелания не имеют веса. Просто кукла, наверняка ценная, ручная работа… а если Лори не захочет держать у себя, найду куда убрать. Встать с бревна получилось бы, но и малейшего усилия Марк прикладывать не хотел. Нерациональная боязнь сменилась усталой досадой: да сколько можно, чтоб его, постоянно бояться? Даже не того, что Крамер дотянется до него самого, до Лори, до их дома. Того, что Питер узнает правду. Найдя ли подарок с открыткой, заметив странности в поведении. Марк уверен был, теперь их стало достаточно, чтобы заподозрить: не всë в порядке. После стольких убийств, стольких часов, потраченных мимо близких людей в пользу будущей пролитой крови признаться казалось невозможным, но ещë страшнее – не сделать этого и ждать, пока карты вскроет кто-то другой. Хотя бы проклятый Гордон, удивительно, что сегодня он ни сам не прибыл, ни прислал курьера, ни позвонил. О праздничном настроении и думать не приходилось, но себя и свой труд доктор очень уважал. Прошëл ещë год, Лори жива и здорова, всë ближе заветное вознаграждение, так где он шатается и что задумал? Решил не портить торжество своим присутствием? Слишком щедрый подарок, на Гордона совсем не похоже. Но настала пора отвечать за себя. За свои множественные проëбы – и Марк, придерживая фарфоровую китаянку, на неверных ногах направился к террасе. Лори переместилась с Зайцами на кухню. Уже изобрела какой-то сюжет с совершенно, казалось бы, несочетающимися типажами, рассадила всех по столу, налила сока в высоченный стакан и думать про него забыла – творчество не ждëт своего часа, так и Питер говорил. Интересно, нападает ли на него вдохновение на работе? Не достанешь же в кабинете гитару. Стучит по полу ногой громче обычного, гундит под нос мотивы? Кто его хорошо знает, лишнего не подумает… зато сам Марк сейчас явно думал не о том. «Это как голову отсечь заслуженно, - сосредоточенно сказал он себе, заметив Страма под лестницей: Питер доставал что-то из встроенного шкафчика. Сунул куклу в ящик шкафа с шарфами – там мягко, там ничего не угрожает. – Быстро, не рассуждая, не боясь. Наименее мучительно. Да-да, два раза. Я так не сумею. Придëтся повозить лезвием по кости…» - Разогнись, пожалуйста, - он попросил тихо, но на месте Питера сам бы испугался своего голоса. – Мне нужно, чтобы ты очень внимательно слушал. Надо же, не отмахнулся, как бывало порой, не отшутился, не нашëл повод заговорить на другую тему. Лори, поглощëнная игрой, внимания на них не обращала, хотя сам Хоффман чувствовал, как дрожит воздух, видел, как полосят, искривляясь в воздухе, солнечные лучи. Он прочистил горло, ущипнул себя незаметно под джемпером – не откладывай, не смей, уж Страм-то понимает хрипло. Пьяный бред ведь разбирал, взволнованный ещë лучше разберëт. - Я давно должен был тебе всë выложить, - как много лет назад в декабре, в тачке на парковке «Гонщика», Марк слышал себя со стороны. – Только боялся. Когда ты услышишь, поймëшь, чего. К подобному никто не бывает готов сразу. Много дней я сдерживался, думал, скажу как есть и потеряю тебя. Это было ошибкой. На самом деле я скорее поступлю не как должно, если не решусь, Питер. Я сказал, много дней? Месяцев, несколько лет. Ты, должно быть, помнишь, как часто я не приезжал домой, не брал трубку, не отписывался тебе без объяснений. Не всегда был к тебе достаточно внимателен, а ведь ты заслуживаешь самого бережного отношения. Ты единственный человек, которого я хотел бы от всего защитить, пусть обычно ты сам бросаешься в бой без раздумий… в том числе потому я и молчал. Я больше так не хочу. Никаких недомолвок, ты должен знать правду. Я буду откровенным, потому что ты нужен мне как никто другой, потому что именно ты всегда был рядом в хреновые дни, и я не имею права поступить с тобой не так же. Потому что я хотел бы как можно дольше видеть тебя живым, здоровым и счастливым рядом. Я привязался к тебе как к мужчине, как к человеку. К отцу моего ребëнка. Я знаю, ты поймëшь всë правильно, Питер Страм, и поведëшь себя тоже правильно. Мне трудно решиться, но больше нельзя оттягивать момент. Каждый вечер каждого дня я думал, как тебе объяснить. Или сейчас, или никогда. Я не хочу, чтобы между нами было «никогда». Питер, я… Марк сделал глубокий вдох, которым едва не подавился. Он готов был поклясться собственным зрением: у Страма покраснели веки, заблестели белки глаз, расширились прожилки – и руки дрожали, не успокоились и когда легли Хоффману на предплечья. Глядя не в переносицу – взглядом ко взгляду, Питер чуть слышно, но твëрдо и жадно проговорил: - Я согласен. На краю слуха загрохотали осколки монументальных скал, застучали обломки самых тяжëлых бетонных блоков, заскрежетали ржавые детали неизвестных механизмов с острыми краями. Глухими болезненными ударами каждый падающий предмет бил глубже темечка, не раскалывая Марку череп – безжалостно оставляя в живых. Хоффман выждал секунду, пощупал затылок. Цел. Качнулся туда-сюда, вытер глаза без особой пользы: ладонь, сырая, лишь размазала по векам пот. - Подожди, - почти умолял он. Питер уронил руки, но не отошëл. – Подожди секунду. Всë неправильно, я так не хотел. Сейчас. Я сейчас, постой… Шанса сбежать не оказалось. Пальцы нащупали бархатистую коробочку в свободном кармане брюк. Останься у него на это силы, Марк обязательно втянул бы воздух, хлюпнул носом, но слизистые пересохли, губы пересохли, под веки будто и вовсе насыпали песка. Ноги удачно готовы были подломиться. Не парясь, упадëт он или нет (рядом со Страмом ведь не страшно, не стыдно?), Хоффман кое-как сел на корточки. - На колено не хочу, - предупредил он, пытаясь придать голосу шутливости. – Там штаны протираются, а больше эту модель не шьют. Что он, блять, нëс?! Питеру нелепым, впрочем, не показалось. Он опустился в такую же позу напротив Марка. Пальцы больше не треморили, когда Хоффман взял левую руку, придержал под ладонь. - Ты станешь моим мужем? «Да» Питер смог ответить одними губами, звук не получился, но Марку и не хотелось сейчас слышать что-либо. Лавина остановилась, и он, переломанный, кое-как выпростал из-под обломков кисти, запястья. С первого раза попал кольцом на безымянный палец. Помедлил пару секунд, собирался уже отпустить. В дверь, разрывая спасительную тишину, требовательно позвонили дважды.