Harvest Moon

«Трагедия не должна повториться. Завтра полная луна. Я не могу позволить… Нельзя. А если я – убийца? А если все эти жертвы висят на мне, а я их даже не помню…» - в ночь перед полнолунием Питеру не спалось. Да и как уснуть, когда в твоей голове роятся мысли подобного толка? Руманчек перевернулся с боку на бок и подгреб под себя одеяло. «Я не могу быть убийцей… Вот дерьмо. Как мне смотреть в глаза всем, если подозрения полиции – правда? Как мне смотреть в глаза Роману?...» - на этой мысли Питер резко сел в кровати, закусывая губы и впериваясь взглядом в тьму комнаты. Тьма молчала, не подавая признаков жизни и никак не помогая мыслительному процессу. Чего, впрочем, от нее и не ожидалось. В москитную сетку билась одинокая осенняя муха, своим надоедливым жужжанием то ли нагоняя сонливость, то ли, наоборот, снимая ее. Встать - пойти на кухню - достать охлажденное пиво. Простые действия, кажущиеся такой обыденностью в свете дня… В ночи они обретают новый смысл, почти сакральный. Возможно, потому, что свет холодильника более яркий. Пиво кончается где-то за час, а за окном уже светает. Питер смотрит в окно, хмыкает, с оглушительным – по меркам царящей в доме тишины – звоном бросает опустевшую бутылку в мусорное ведро и идет снова в кровать. Возможно, ему удастся выспаться в оставшиеся несколько часов. *** Опаздывать в школу не хорошо и Питер, каким бы он не был мятежником, этого не любит, но сегодня… Сегодня не просто полная луна, сегодня день осеннего солнцестояния, а это значит, что сдерживать внутреннего зверя для Руманчека станет практически невозможно. Да и предыдущая ночь с неотъемлемыми мрачными мыслями подлила масла в нежелание встать по зову будильника. В общем, резюмируя все выше сказанное, можно понять, что Питер появился в школе тогда, когда наступал перерыв на ланч. Но, стоило ему появиться в дверях, как тут же, словно из воздуха, рядом возник Роман, чуть ли не за пуговицу утащивший цыгана с собой. Как всегда, бледный, как всегда, одетый с иголочки… «Как всегда, выглядящий так, словно въебал пять дорожек кокаина и залил их бурбоном» - пронеслось в голове Питера. Вскоре, они уже сидели на излюбленной ими уже лестнице, деля одну сигарету на двоих. В этот раз, просто никотиновую. Удивительно, но Годфри как-то сразу оценил изможденный облик Руманчека и не стал доебывать друга расспросами. Так бы они и курили в молчании, если бы Питера в какой-то момент не прорвало. - Сегодня это блядское осеннее солнцестояние. Я не смогу себя контролировать. Я знаю это. Мне нельзя выпускать сегодня зверя, но у меня не получится и… И наверняка кто-то погибнет! Я не хочу этого, я даже не запомню этого… - Питер практически рыдал, его била крупная дрожь и он то и дело сжимал кулаки. Роман же смотрел на него, чуть склонив голову и прижимаясь плечом к когда-то белой, а ныне грязно-серой, стене. В его взгляде не было ни намека на сочувствие или понимание. С другой стороны, если присмотреться, то можно было понять, что в его мозгах сейчас происходит титаническая работа мысли. Наконец, он выдохнул и, распрямив спину, хлопнул Питера по плечу. - Есть идея. Приходи после школы ко мне. - Роман, ты совсем меня не услышал? Я же сказал, что это опасно! Сегодня полная луна и переходный момент. - Приходи. Я знаю, как обуздать твоего зверя. С этими словами Годфри вышел, оставляя Руманчека теряться в догадках. *** Вечер постепенно вступал в свои права, когда Питер добрался до дома Годфри. Да, он часто бывал здесь в дневное время суток, но в сумерках дом показался ему совершенно незнакомым. Опасным. Словно дом был живым, хищным и очень голодным существом – чем-то подобным повеяло на Руманчека. Наваждение длилось всего несколько мгновений и ушло так же быстро, как и появилось, хоть и оставило после себя неприятное послевкусие. «Хватит. Возьми себя в руки, ебанный ты вервульф» - выдал себе установку юноша и нажал на звонок. Дверь ему открыла Оливия, смерившая пришедшего холодным взглядом. - Роман говорил, что ты придешь. Правда, не объяснил, зачем. – от голоса женщины Питеру стало неуютно, в нем не было и капли дружелюбия. - Сегодня осеннее солнцестояние, а Роман, кажется придумал, как мне сдержать моего волка, чтобы… - Чтобы ты не натворил еще больших дел, если убийства – это все-таки твоя вина. – закончила за него Оливия. - Да, миссис Годфри, вы абсолютно правы. Так я пройду? – ситуация становилась все более напряженной и неловкой, и Питер попытался из нее выкрутиться, как ему показалось – весьма актуальным вопросом. Да, проходи. Роман у себя. – женщина сделала шаг в сторону, освобождая проход. Но стоило Питеру сделать шаг к двери, как она схватила его за руку и притянула к себе. - Если хоть волос упадет с головы моего мальчика, то я тебя сгною заживо. Ты понял меня? – в нос Руманчеку ударила смесь из ароматов сладких духов, сухого вина и женского, дурманящего запаха. - Да. Конечно. Если хоть волос. – вывернуться удалось, но с трудом – удивительно, насколько сильными оказались руки этой, вроде бы хрупкой, женщины. Получив свободу, Питер с трудом подавил в себе желание взбежать по лестнице как можно быстрее, чтобы скрыться от ненавидящего взгляда Оливии. К счастью, гордость и самообладание не оставили его до конца и ему хватило внутренних сил, чтобы просто подняться по винтовой лестнице. Два коротких удара, один длинный – Роман открыл дверь и уставился на Питера, словно бы и не ожидал его. Затем, молча перехватил парня за руку и втащил в комнату. «Что у Годфри за манера, хватать за руки до боли?» - вспыхнула в голове Руманчека мысль и тут же погасла. В помещении стоял полумрак, который подходил только под одно определение: «интимный», горел камин, на кофейном столике стояла початая бутылка виски и два стакана. Глубоко вздохнув, Питер запустил руку в свои волосы и исподлобья посмотрел на Романа, чуть приподняв бровь. - Если ты считаешь, что, напоив меня, ты сможешь сдержать моего внутреннего волка, то ты или идиот, или слишком самонадеянный, что, впрочем, есть одно и то же. Роман нахмурился, склонив голову на бок. В его глазах читалась целая смесь эмоций и невысказанных слов. В основной своей массе, конечно, нецензурных. - Вообще-то, алкоголь должен быть… кхм… Обезболивающим. И настраивать на необходимый лад… Для исполнения моего плана по обузданию… кхм… Тебя и твоего зверя. – в голосе Романа читалось смущение и нервозность, словно он собирался сделать что-то, что противоречило его внутренней природе. И это, конечно, не укрылось от Питера, но сроки поджимали и времени на реверансы не оставалось практически никакого. - Так что ты придумал? – Руманчек быстрым шагом прошел вглубь комнаты и, выдрав пробку из бутылки, разлил резко пахнущий алкоголь по стаканам. С каждой секундой ему становилось все страшнее и не только, и не столько потому, что процесс обращения мог начаться в любой момент, а из-за неизвестности. Он поднес стакан ко рту и, зажмурившись, опустошил его в глоток, резко выдыхая… Язык и небо словно опалило огнем, а когда парень раскрыл глаза, то увидел, что Роман стоит напротив него. Близко. Возможно, слишком близко. - Что за план, Годфри? – только и успел спросить Питер. В ту же секунду Роман резко подался вперед, впиваясь в его губы грубым, ожесточенным поцелуем. Это было настолько странно, что цыган не придумал ничего лучше, чем оттолкнуть его от себя, утирая рот рукавом. - Это вот что сейчас такое было, а? Ты чего думаешь, te skarin man devel, что я зачарованный принц и ты меня типа так расколдуешь?! - Руманчек начал закипать. Ему уже начало казаться, что он зря доверился Роману, что нового убийства не избежать, как тот поднял руку, словно требуя молчания. - Все просто. Твой зверь – дикое животное. С дикими инстинктами. Ему нужен… Выход для этих инстинктов. Вот я и подумал, что… - Постой. Ты думаешь, что если мы сейчас переспим, то волк уснет, так что ли? - Ну, как-то так. – Роман отвел взгляд, чуть поджав губы. – Если это не так, то скажи, я постараюсь придумать что-то еще… - Времени на «что-то еще» нет! Луна уже вот-вот взойдет! – взорвался Питер – Если бы ты сразу рассказал мне о своем «гениальном» плане, то у нас была бы возможность спланировать запасные варианты, а сейчас у нас только то, что придумал ты, стратег хренов! Серьезно, он был готов к чему угодно, к какому угодно бредовому плану в стиле «заковать тебя в цепи, запереть в клетке, клетку поставить в заминированную комнату с дверью, открывающейся только снаружи», но это… Впрочем, других вариантов не было. Совсем. Поэтому, Питеру ничего не оставалось, кроме как взять второй, еще не опустошенный стакан и, выпив его залпом, подойти к Роману. - Ладно, у нас нет иных путей отхода. У меня – нет. Давай попробуем поступить по-твоему… Может, что-то из этого и выгорит. Ведь всегда же есть 50 процентов успеха. На этих словах Питер скинул жилетку и одним движением стащил с себя рубашку. Тело, которое днем виделось оливково-смуглым, показалось Роману практически белым в полумраке комнаты. Сам же он раздеваться не спешил, расстегнув лишь пару верхних пуговиц на рубашке. - Не понял… - Руманчек сощурил глаза, цепляясь руками за ремень штанов и подозрительно уставился на парня. – То, что ты не раздеваешься, подразумевает, что ты будешь трахать меня? - Эм… Я так и планировал. Но, если ты, волчишка, не хочешь… - Закрой рот и раздева-а-а! – Питера выгнуло, заставив закричать от боли. Процесс обращения начался, и, чтобы его остановить, теперь требовалось чудо. Роман среагировал на крик так, как будто его всю жизнь готовили к подобному моменту. Ощутимый укус в шею, переплетенные пальцы рук. Годфри разворачивает Питера спиной к себе и, прикусив, чуть ли не выгрызает кусок плоти у того из загривка. Руманчек рычит – по-звериному скалясь, вздрагивая от неожиданной боли… Наполовину обратившееся уже сознание взрывается первобытным желанием доминировать и спариваться, причем именно в такой последовательности. Человеческая же часть пытается воззвать к остаткам разума и прекратить ломать дрова из того, что именовалось «дружбой»… И проигрывает эту схватку, когда Питер, вывернувшись из рук Романа, толкает его в грудь настолько сильно, что тот падает на пол. Годфри замечает краем глаза, что Руманчек перестал изгибаться под неестественными углами, как это бывало обычно при процессе перехода. «Странное смешение: человеческое тело и волчьи сознание с силой» - пролетает в его голове быстрая мысль и растворяется в небытии, ведь размышлять и предаваться рефлексии в такой ситуации невозможно. Особенно, когда ты стоишь на четырех конечностях, а в твою девственную задницу вжимается эрегированным членом твой лучший друг. И Роман начинает ловить какую-то идиотскую и совершенно сумасшедшую эйфорию от происходящего. Дразнить Питера, он, конечно, не собирался, осознавая, что тот сейчас уже не столько человек, чтобы у него не сорвало предохранители, но подстегнуть его желание – тысячу раз да. А что может быть более возбуждающим для зверя, чем демонстрация подчинения? Поэтому, Роман склоняет голову, подставляя шею и загривок – вырез на спортивной майке позволяет это сделать – и ощущает, как Руманчек вдыхает его собственный запах. Это гораздо более интимно, чем можно было бы себе представить. И тут, вместо возбужденного рычания, которое он слышал раньше, Годфри слышит тихое «Я хочу тебя, ебанутый ты упырь…» и понимает, что это финиш, особенно, когда чувствует, как в штанах член дергается от этого шепота. Вот только нежно и ласково все равно не получается – Питер в буквальном смысле сдирает с него домашние штаны вместе с черными боксерами, царапая Роману нежную кожу ягодиц. Не до крови, конечно, но ощутимо настолько, чтобы у того сдавило дыхание в горле, а по спине пробежала волнующая ватага мурашек. «По идее, где-то в районе столика с вискарем был лубрикант…» - вспоминает Годфри, но из его рта вырывается только надсадный рык, когда «этот-мать-его-сукин-сын-Руманчек» резко и без оглашения своих намерений вставляет ему в задницу сразу два пальца. Спасибо, хоть слюной смочил… Роман скребет ногтями ковер, ощущая движение назад, думая, что это была, блять, самая плохая идея в его жизни и он нахуй больше никогда не подпишется на подобную авантюру, как тут Питер сгибает пальцы и давит на простату, от чего Романа выгибает, заставляя застонать. Простейшая анатомия, а к центрам возбуждения словно стимулирующие электроды подключили – Руманчек, поняв, что его «спаситель» уже хочет не убивать, а совокупляться, начинает поглаживать чувствительную точку, с почти садистским удовлетворением наблюдая, как стоящий в коленно-локтевой Годфри извивается под его умелыми – хотя, казалось бы, откуда такое знание? - руками и чуть ли не трахает воздух. И только когда с пересохших заалевших губ слетает рваное и голодное: «Выеби меня уже, мудила цыганский, я уже не могу!», Питер заменяет пальцы на давно уже вставший член, входя по самые яйца одним плавным толчком. Роман отзывается на вторжение полу-шипением-полу-стоном, от которого у Руманчека темнеет в глазах, а терпение кончается, даже не успев начаться. Он ощущает себя подростком – таким же возбужденным, алчущим тела под ним. Ему невыносимо жарко, как не бывало ни разу даже в весенний период гона. Роман разводит ноги чуть шире, выгибаясь в пояснице, и, бросив взгляд через плечо, совершенно по-шлюшьи облизывает припухшие искусанные губы. Питеру ничего не остается, как начать двигаться, впиваясь пальцами в узкие бедра, втрахивая парня в ковер, вжимаясь грудью в его спину… Пока несколько фрикций спустя цыгана не переламывает от боли, а кожа на его руках и спине не лопается, обнажая бурый мех. На это он отзывается несколькими грубыми толчками в ягодицы Романа, ожидая услышать вскрики, но в ответ ему прилетает только: «Быстрее… Быстрее и глубже, твою же…» перед тем, как стоны Годфри становятся совсем захлебывающимися. По вздыбленному загривку стекает соленый пот, а Питер откидывается на спину, увлекая Романа с собой, усаживая его на свои бедра, проникая еще глубже, хотя, казалось бы, куда? Отблески огня играют на соединенных телах, словно пытаясь вырваться и добавить жара, сжечь их обоих дотла. Словно по волшебству, Роман извлекает откуда-то заостренный кусочек металла и вспарывает свою грудную клетку наискось, заливая кровью себя и Питера, пачкаясь в крови, выгибаясь навстречу беспощадному холоду железа… С его губ срывается дрожащий стон, а наполовину обратившийся Руманчек словно и не обращает внимания на произошедшее и на то, что руки Годфри стали липкими от крови. Сейчас ему на это наплевать, равно, как и наплевать на то, что из разорванной кожи выглядывает шелковистая лоснящаяся шерсть, а ведь все происходящее было затеяно с одной целью – чтобы город пережил эту ночь. Роман, судя по его закрытым от удовольствия глазам и предоргазменным судорогам, которые заставляют все его тело вздрагивать, тоже давно позабыл, что они трахаются во имя высокой цели. Наконец, спустя еще несколько особо глубоких толчков Питера и своих бесстыдных стонов, Годфри бурно кончает, пачкая спермой свой живот и рассеченную кожу груди. Он бы упал, если бы его не поддерживали руки Руманчека, кончившего практически сразу вслед за ним. Только, когда хватка ослабевает, Роман падает на спину, придавив своим весом Питера, который после оглушающего оргазма ничего не может сказать. Единственное, на что их обоих хватает – дышать, словно после марафонского забега и молчать. Кажется, проходит вечность, прежде, чем Роман встает и, морщась от боли в заднице, подходит к столу, на котором покоится забытая было пачка сигарет. Выудив пару, он опускается рядом с Питером и всовывает тому сигарету между зубов. Так они и курят, пока не наступает утро, а тело Руманчека постепенно не приходит в норму: закрывается разошедшаяся кожа, убираются когти и клыки… С первыми лучами солнца Питер и Роман смотрят друг на друга и начинают смеяться. Потому, что опасность прошла. А если ночью что-то и произошло, то у них есть алиби. Грязное, развратное, порицаемое, но алиби. Питер, повинуясь какому-то наитию, снова тянется к губам Романа и целует его. Тот отвечает на поцелуй, потому, что терять-то больше уже нечего. - Ты бы хоть зубы почистил – псиной же воняет. - Да пошел ты, упырь ебанный. - Ну, теперь-то точно «ебанный»…