Дом у моря

Я в ловушке внутри себя… ©

Потрепанные ботинки были полны песка, казалось вот-вот — и эти мелкие песчинки пробьют обувь окончательно, подобно напору воды, пробивающему плотины. С моря дул холодный северный ветер, и это неудивительно, как-никак, на дворе уже был конец сентября. Громкие чайки часто пролетали над головой и окидывали его своим пустым взглядом. Порой они даже опускались совсем рядом, на жесткий грязно-бежевый песок и смотрели на парня своими черными глазами, напоминающими бездну на глубине моря, напротив которого он сидел. Чимин подтягивал к себе ноги, чуть вздрагивал от холода, идущего от земли, и ветра, заползающего под одежду, кусающего его прямо в лицо, но уходить не спешил. Волны бились об песок, сдирали с него слой за слоем, а он сидел и смотрел на все это, слушал их вой и скрытые за ударами крики. Те крики, спрятанные в каждом столкновении об берег. Он прикрывал глаза и прятал нос в согнутых коленях, в рукавах старомодной кофты. Соленый запах заставлял сохнуть кожу и, бывало, резал ему горло, и потому то першило. Пак кашлял, но и тогда не спешил уходить. Он вдруг оборачивался почти через каждый час и выискивал глазами дом. Дом у моря. Оглядывался резко, так, словно не заметил бы его прежде. Словно он где-то был. Был. Пак знал, что был, на каком-то подсознательном уровне. Духовном. Неважно, как это назвать, он был почти уверен. Тот дом стоял тут у моря. Он тоже дышал этим соленым воздухом и слушал бесконечные крики чаек и холодного моря. Чимин мог его даже описать при желании. Тот дом был построен давно, точно не сказать когда, просто давно. Из не особо хороших материалов и гладко отработанных досок. Даже сидя тут, он мог его чувствовать. Он вел своей ладонью по тому крыльцу и натыкался на постоянную шероховатость и сплошные рельефы. Он ощущал, как больно, бывало, под кожу залезали занозы, но продолжал водить по грубой поверхности, парень словно гладил дикое животное против шерсти. И Пака не пугал его рык, он мог понять его. Знал, что скрыто под этой жесткой оболочкой. Чимин мог подойти к двери, не крашеной, местами проеденной термитами, и увидеть старый звонок слева от нее, а также висящий над звонком, вроде из железа, чуть ржавеющий знак победы. Он тянул руку и почти нажимал на ту кнопку, как вдруг за его спиной доносилась музыка ветра. Парочка железных трубочек, сплетенных в причудливой форме, бились друг о друга, но создавали на удивление успокаивающую музыку, они сливались с ветром, что приносило море, дышащее им в лицо, и преображали все это удивительным образом в покой души. Рука Пака опускалась, и он разворачивался к звуку лицом и ежился от резкого порыва. Неотрывно смотрел на эти колышущиеся на ветру железные трубки, соскальзывал взглядом на деревянные поручни, прятал руки в глубокие карманы кофты и поднимал голову выше, глядел на изнанку крыльца, на маленькое начало одной большой крыши. В какой-то момент он припоминал себе, что так и не позвонил в ту дверь, теперь оставшуюся за спиной. Он так и не встретился взглядом с душой этого дома у моря, не разглядел ещё его сердца. Лишь мягко прошелся по колючим ресницам и забылся в музыке, создаваемой ветром. Видимо, он и вправду довольно глубоко ушел в свои мысли, потому как не услышал, как та дверь за спиной открылась, а сердце того дома показалось на пороге. Теперь оно стояло там и молчаливо смотрело Чимину в спину. Пару секунд? Или минут? Кто знает. — Простудишься ведь, — наконец молвило оно через какое-то время, заставив Чимина вздрогнуть от неожиданности, затем развернуться и не увидеть никого. Потому что перед ним, снова, было лишь море. Под пальцами замерзающих рук — песок. А над головой небо, серое, немного напоминающее один большой синяк, расплывшийся в данный момент на некогда светлом полотне. А ещё за спиной его, оказывается, звали. То был Юнги, его хриплый прокуренный голос звучал в созвучии ветра, словно сквозняк, гуляющий в старых половицах. Пак обернулся и нашел его совсем близко, неспешно шагающего к нему, с тихо тлеющей сигаретой в руках. Пепел с той сигареты срывался и разлетался по воздуху, словно снежные хлопья, затем пропадал. Исчезал, словно и не было. Возможно, их уносило в море. Возможно, Юнги, сам того не осознавая, портил не только свое здоровье, но и море заставлял задыхаться, наверно, именно поэтому, иногда оно билось об берег особенно сильно. Оно кричало ещё и об этом. Чимин вставал, равняясь с парнем, отряхивался от песка и всегда молчал о тех песчинках, что в ботинках. Юнги же просто был не особо болтливым, он глядел куда-то в серо-фиолетовый горизонт и доставал очередную сигарету. Иногда его взгляд казался Чимину настолько пропитанным горечью, что тот осадок Пак почти физически ощущал на кончике языка. Осадок и запах еле различимого дыма, вот только не сигаретного совсем. Быть может, так пахла душа этого человека? Чимин часто задавался подобным вопросом, затем прятал короткие, успевшие задубеть от холода пальцы поглубже в карман и снова оглядывался. И снова ничего. Тот дом у моря жил в его сознании и приходил к нему каждую ночь. Пак не знал, как назвать те сны, и не спешил делиться ими с вечно курящим Юнги. Вообще, если подумать, они представляли собой довольно странное зрелище. Чимин и сам частенько не понимал, почему они живут под одной крышей, а потом, чуть позже, вечером, часов в шесть, после кое-как состряпанного ужина, Юнги доставал с одной из кухонных полок их и пододвигал к нему. Пару бело-красных капсул и стакан воды, и Пак вдруг вспоминал. Вот почему. Точно же. Нет, он не был болен. Не был. Нет, у него не было проблем с памятью. Раньше, точнее, не было. Но в какой-то момент он будто бы спустился за чем-то в подвал, включил там повсюду свет, да там и остался, обратно не вернулся. Не вернулся, потому что забыл куда. Куда же ведет та лестница? И не опасно ли, если, поднявшись по ней, он откроет ту дверь? Что там за ней? Юнги, наверно. Нет, не наверно, а совершенно точно рассказывал ему, что с ним. Но Чимин позабыл. Это не значило, что он совсем ничего не помнил как следует. Он помнил, но обрывками, всплесками. Резкими, подобными выбрасывающимися на сушу волнам, ударами боли по голове. Он совершенно точно спрашивал Юнги, почему? Скорее всего, сотню раз этот вопрос задавал, а Мин все сотни на них и отвечал одно и то же. Возможно, он и о том доме у моря все же хоть раз да рассказывал. Просто забыл уже, как всегда. Как бы там ни было, временами, выискивая усталость от себя в его взгляде, он находил в нем лишь все ту же одинокую горечь. Порой тот мог быть груб, он мог жестко сквернословить, мог даже ни с того ни с сего бросить чашку об стену, но его взгляд не менялся. Там всегда жила все та же горечь, что была горче перца, стоящего среди приправ на их кухне. Ни ярости, ни злости как таковой, ничего похожего, даже в моменты вспышек, не было. Странно, ведь также Чимину порой казалось, что та горечь — невысказанная, она что-то сдерживает, разъедает. И пусть уж лучше тот хоть раз разозлится как следует и выскажет уже все. Если это «что-то» вообще существует, конечно, и это не очередной осколок, пришедший из снов Пака. В отличие от Чимина, что всегда смотрел в лицо морю, Юнги глядел лишь на горизонт. На горизонт, который иногда окрашивался оттенком оранжевого и заставлял Мина морщиться, как от зубной боли. Наверно, тот цвет ему был просто не по душе, думал Чимин, замечая всё это. Он снова стоял на крыльце дома у моря и глядел на неторопливые волны, плывущие впереди. Железные трубочки несильно сталкивались друг с другом, они играли совсем тихо, ветер хоть и был очень холодный, но не сильный. Пак чувствовал, как потихоньку начинает дрожать, мимолетом думал, что нужно было одеться теплее. Его пальцам не согреться в глубине карманов. Казалось, чем глубже там, тем им холоднее, совсем как на дне бездны. Чимин уже ничего не ожидал, как вдруг на плечи опустился теплый плед. Кто-то осторожно укутал его в ту мягкую ткань, стоя позади, затем и сам прижался сзади, делясь и своим теплом в дополнении, положил голову ему на плечо, похоже, даже чуть приседая для этого, чтобы быть с ним на одном уровне. А Пак почему-то молчал, просто чувствуя всё, зажмурившись как можно сильнее. — Замерзнешь ведь, ты чего тут застыл? — мягко спросил глубокий голос, выдыхая свой вопрос тому почти в самое ухо. Чимин ему не ответил, по крайней мере, он не помнил, как произносил что-то в ответ. В следующий момент он находил себя внутри. Внутри того самого дома у моря. Там, как и снаружи, были старые деревянные стены, с какими-то висящими на них картинами, но от них почему-то не веяло старостью или сыростью, от них исходило тепло. Он лежал и вдыхал запах какого-то порошка, исходящего от постельного белья под собой. Некто теплый, совсем как на крыльце, и тут прижимался к нему со спины. Но теперь тот молчал, похоже, спал. Чимин же не спешил шевелиться. Нет, Пак не боялся разбудить, он почему-то боялся его увидеть. Казалось, взгляни парень на того, кто позади — все эти деревянные стены мигом вспыхнут и сгорят, разлетятся по ветру, превратившись в пепел. И тогда Чимин уже точно никогда не найдет этот дом, вновь очнувшись. — Ты проснулся? — прервал его мысли приятный голос, и Чимин кивнул, а потом ощутил запах сигарет совсем рядом. Сморгнул и нашёл сидящего почти у ног на его кровати Юнги. Парень не курил в данный момент, просто запах сигарет, тот словно был пропитан им насквозь. — Ты проснулся? — повернув голову к Паку, задал он идентичный вопрос из сна. — Что-то случилось? — приподнимаясь на локтях, поинтересовался в свою очередь Чимин. Непривычно было видеть его, вот так просто, спокойно сидящего у ног своей кровати. — Передавали, что будет гроза, тебе сегодня не стоит ходить к морю, — и снова этот взгляд, полный невысказанной горечи, и тихий кивок Пака в ответ. — Тогда я ещё полежу. От чая, стоящего на деревянном столе, куда-то к потолку тянулся волнообразный шлейф пара. Чимин наблюдал, как тот пар, сопровождаемый, а порой и подгоняемый воздухом, тянется к самому потолку, но так и не доходит до него. Растворяется где-то в провожатом пространстве. А Пак все смотрит на него, не опуская глаз обратно на стол. Затем чувствует на предплечье теплые пальцы. Эти пальцы скользят по его руке к предплечью, доходят до ладони и сжимают ее в своей. И только в тот миг Пак понимает, насколько же его собственные руки были замерзшими. Он так и не опускает взгляд, хотя пара как такого уже нет, и Чимин теперь просто смотрит на какую-то, лишь ему видную, точку на потолке. — Чай остывает, — шепчет голос, и Пак слышит, как, все еще сжимая его ладонь, тот неизвестный, отпивает из своей чашки, причмокивая в конце. Чимин не сводит глаз с потолка и неосознанно сам сжимает пальцы на теплой ладони. Ощущает, как по щекам вдруг скатывается влага. Он сдвигает взгляд с одной точки и приглядывается в остальную поверхность потолка, похоже, тот протекает, и Пак пытается найти место той протечки. Он далеко не сразу понимает, что нет того места, да и не в потолке совсем дело. Ведь та соленая влага скользит из его глаз. Он отчего-то плачет, и это так неправильно, на самом-то деле. Может, у него аллергия? Он не успевает как следует подумать над этим вопросом, потому что открывает глаза и встречается ими с побелкой над головой, а совсем уже не деревянной поверхностью. Руки немного дрожат после сна, и Пак сжимает их в кулак. Разжимает. Переводит взгляд в чуть приоткрытое окно справа от кровати. И на миг. На каких-то полсекунды ему кажется, он ловит за ним до боли знакомые очертания. И очертания эти совсем не Юнги. Чимин вдруг вскакивает с постели и подбегает к окну, открывает его настежь, впуская внутрь порыв жестокого, холодного ветра. Никого. — Ты простудишься, не беги так быстро — Кто это говорит? — спрашивает Пак у пространства вокруг. Но оно отвечает ему лишь молчанием, и Юнги что-то нигде не видно. Вышел, наверное.  — Неважно, что он такой старый, главное, что он наш и мы вместе, — вновь повторяет некто не то в сознании, не то за окном. Пак срывается с места и врезается в косяк двери на повороте. Наплевав на то, что в одних шортах, он сдирает с вешалки свою кофту, кое-как обувается и выбегает из дома. В лицо тут же бьют жестокие капли и приводят в беспорядок и без того запутанные волосы на голове после сна. Пак бежит в знакомом направлении. Погода свистит в щелях сарая, возле которого он пробегает, ветер сталкивает и раскидывает по земле небольшие предметы и угрожает новым порывом. Говорит, что это ещё только начало. — Не бойся, это всего лишь гроза, — говорит некто, тот, кого он видеть не должен, и гладит его по щекам. — Ты горишь, — тихо произносит Чимин, чувствуя кончиками пальцев исходящий от того человека жар. Пак хватается за волосы и больно дергает их, надеясь, что с этой ничтожной болью уйдут и странные образы, голоса и диалоги из головы. — Кто это говорит? — кричит он не останавливаясь, затем, загнанно дыша, падает на жесткий песок, — Кто ты? Кто ты такой? — уже тише, прикрыв веки и касаясь лбом земли. — Ты что-то совсем потерял аппетит, а раньше ведь еще и с моей тарелки вдобавок свистнуть успевал, — обращается к тому человеку, сидящему за столом позади, Чимин, хотя по-прежнему его не видит, — да и вообще, что-то все больше напоминаешь в последнее время старика с этой своей болью в суставах, — пытается как можно веселее говорить Пак. — Может, все же съездим на УЗИ, проверишься, вдруг что серьезное? — осторожно предлагает по итогу и чувствует, как от волнения, из-за собственных слов бросает в дрожь. Краем уха улавливает, как стул позади отодвигается от стола. Он подходит совсем близко и обнимает его со спины, затем разворачивает и сжимает в своих широких объятиях ещё сильнее. — Не стоит беспокоиться, я в порядке. Пак прикрывает уши ладонями и поднимает голову, щурится, моргает, оглядывается по сторонам в поисках дома у моря. Он, пошатываясь, встает на ноги и бредет дальше по берегу. Холодные капли бросаются на него и с неба, и с моря. Они словно просят, нет, скорее толкают его, как люди в толпе, и кричат: — Не иди! Не ищи! Не смотри! Забудь! Чимин качает головой. Нет, он должен его найти. Он ведь есть, Пак знает, что он где-то есть. Должен быть. — Он совсем не ласковый, все это ложь, — говорит тот человек, осторожно убирая волосы спящего Чимина с лица. Говорит, думая, что тот спит, а Пак минутой позже разворачивается к нему спиной и прокусывает нижнюю губу до крови. Сколько он уже идет? Кто знает? Кто считает? Кому это надо? Ноги уже почти ничего не чувствуют от холода, как и руки впрочем. Пак вытаскивает их из кармана и неуклюже растирает, пытаясь согреть. Как же он замерз, а ведь Юнги предупреждал его о погоде. Где-то над головой грозно гремит, и Пак крупно вздрагивает, ощущая, как волосы встают дыбом. Ему становится страшно. Совсем как ребенку перед чем-то неизвестным и пугающим. И сейчас он готов признать этот страх, трусливо заползти под одеяло и надеяться, дрожа под ним, что неизвестное, пугающее нечто исчезнет. Но здесь и близко нет никакого одеяла и некуда прятаться, если только волнам позволить себя унести. На этих мыслях он застывает подобно статуе, а кто-то неожиданно берет его небольшие ладони в свои широкие и, растирая, выдыхает в них горячего воздуха. Чимин падает коленями на песок, опуская взгляд, и неизвестный тоже падает за ним, продолжая греть его руки. — Пошли в дом, хватит уже, Чимин, — тихо произносит тот человек. Усталость в его голосе вдруг неожиданно злит Пака. Он вырывает свои руки из теплых ладоней и отталкивает от себя. — Я никуда с тобой не пойду, иди к тому, к кому в последнее время зачастил. К этому своему, не особо ласковому, но, как вижу, полюбившемуся, — зло бросает Пак и отползает ещё дальше, — а я-то все думал, почему ты больше не хочешь со мной близости. Все нежности эти, а как до чего-то большего, так сразу не время или ещё что, да? — добавляет Чимин и, наконец, поднимает на него глаза. На тот дом у моря. Он стоит, возвышаясь впереди, и словно осуждает Пака за его слова. Чимин непонимающе оглядывается, чуть кашляет от першения в горле. На кого он так злился минутой ранее? На этот наконец-то найденный им дом? — Так вот ты где, — тяжело дыша, хрипло выдают за спиной, — я же предупреждал, что не стоит сегодня сюда ходить. Господи, ты что… — осекается Мин и тихо, неслышно для Чимина добавляет, — даже этого уже запомнить не можешь. — Он тут, — глядя перед собой, как-то странно улыбается Пак тем временем, — я нашел его. Он все-таки есть, он существует, Юнги. Не только во сне, но и наяву, — указывая пальцем вперед, добавляет парень. А Мин почему-то и не смотрит в том направлении, он достает из-за уха чуть смявшуюся сигарету, находит в карманах зажигалку и пытается прикурить. Пака же это злит, он резко встает с песка и выдергивает зажигалку с бледных рук, ломает сигарету окончательно. — Это ведь важно для меня, неужели ты не можешь даже глянуть на то, что я показываю? — чуть с истерикой в голосе, повышает на него свой тон Пак. Всегда обычно такой тихий парень. Ветер приносит откуда-то листья и уносит их в море, он устраивает на голове Пака очередной кавардак, и те волоски больно бьют его порой по сетчатке глаз. Юнги усмехается. Не злобно совсем, как-то обреченно скорее. — И на что же мне смотреть, а, Чимин? — спрашивает он сквозь зубы, хлопая себя по карманам, но уже ничего в них не находя. — Как на что… — возмущается было Пак, поворачивает голову в сторону дома. Но там его не оказывается. Там нет вообще ничего, кроме давно знакомого, уже довольно надоевшего песка. Ничего. — Пошли, — кивает Мин в сторону и сдвигается с места, — тут нет ничего, кроме песка и моря, — довольно тихо, но слышно добавляет он. — А было? — глухо кидает ему в спину Пак, чувствуя, как некое отчаяние царапает и кусает его больнее холода. — Дом… напротив этого моря. Он тут когда-нибудь был? Юнги впереди вздрагивает, и парню не понять, от холода это или ещё от чего. — Нет, — не добавляя больше ни слова, ускоряет тот свой шаг. — Ты все же решил сказать ему правду? Не ожидал, если честно. — Нет, он сам все узнал. Переворошил весь шкаф, пока меня не было, и отыскал папку с историей… — Значит, так и должно было быть. И как он теперь? — не дав тому договорить, не желая слышать этого слова, потому прерывая его, спрашивает Мин. — Говорит, что ни за что теперь меня не бросит, — обладатель глубокого голоса тяжело вздыхает и поднимает голову, глядя на небо. Интересно, и почему одолеваемые тяжелыми мыслями, размышлениями, сомнениями, мы все так делаем? Смотрим в небо. Одна привычка на сотни миллионов человек, да? — А ещё он теперь часто плачет и думает, что я этого не вижу. Чимин снова покидает дом в непогоду. На следующий же день. И Юнги находит его все на том же месте, возящим замерзшими уже практически синими руками по песку. Разгребающим, сдвигающим эти сотни песчинок в сторону. Таким открытым, сидящим прямо напротив моря. Его незастегнутая кофта колышется, как занавески у открытого окна. А тот и не замечает этого. Все разгребает небольшими пальцами песок. Короткие ногти уже забиты этими песчинками до отказа, к ссадине на ладони также налип слой грязного песка, но он все копает. Да что же он все пытается найти? Зачем? Зачем искать то, чего нет… Чего уже нет. — Что ты делаешь? — задает вполне логичный в данной ситуации вопрос Юнги, не спеша зажечь сигарету, зажатую во рту. — Он есть, — твердо отвечает на это Пак, без уточнений. Последнего, впрочем, и не требуется. — Пошли, ты уже и так продрог до костей, — Мин на автомате хлопает себя по карманам, спокойно добавляя. — Простудишься ведь. Пак вдруг застывает на этих словах, поднимает на него широко раскрытые в удивлении глаза и глядит так, словно впервые видит. Или, скорее даже, как-будто увидел кого-то из потусторонней вселенной. — Чт…то? — заикается он. — Перестань и пошли, говорю, — уже в более грубом тоне выдает Мин. — Нет, нет, не это, — соскакивая с земли, пытаясь уцепиться за вдруг появившуюся ниточку, чуть громче говорит Пак. — Он. Он тоже так говорил. Во сне… там… тогда. Я не помню точно когда, — словно тут же злясь на себя, чуть хмурится Пак, — но он точно тоже так говорил. — Ты несешь какую-то чушь. Хватит уже, ты ведь не сумасшедший, в конце-то концов. Заканчивай уже с этим и забудь… — резко замолкает Мин и понимает, что последнего говорить, наверно, всё же не стоило. — Забыть? О чем я должен забыть? — тут же хватается за это Пак, — я и так мало что помню, что ещё я там должен забыть? — он глядит в это бледное лицо напротив и молит его рассказать правду. Одним взглядом молит. Глазами этими говорит ему, мол, хватит, выдави из себя уже ту горечь. Поделись с ней, пусть даже от неё защиплет в глазах, не держи в себе. Чимин знает ведь, в глубине души понимает, Юнги осведомлен о большем. Он не просто так ненавидит тот оттенок оранжевого. Юнги впервые, на памяти Чимина, по крайней мере, потому что тот помнит, безжалостно выплевывает свою сигарету и поднимает на него глаза. Совсем не те, что горче перца, а полные злости, настоящей неприкрытой злости, нет даже, возможно, гнева и печали, и обиды, и чего там ещё. Быть может, ещё вины? А может, Пак и ошибается. — Сожги его, когда я уйду, — просит он, вертя в руках одну из сигарет Мина. Нет, он не курит, да и никогда не курил, просто некая привычка — крутить в руках отраву брата. — Там все ваши воспоминания, у него же совсем больше от тебя, от вас, ничего не останется. Тем более теперь, когда его начала подводить даже собственная память, — пытается вразумить парня Мин. — Это так, и это даже жестоко, но… Я хочу, чтобы он жил дальше. Хочу, чтобы он был счастлив, вновь полюбил, вновь улыбался. И не грустил обо мне, не оплакивал меня. Мне этого не нужно. Я не хочу, чтобы он страдал по мне. Чтобы его лицо становилось печальным при мыслях обо мне. — Даже так, — влезает Юнги, — он не забудет. Даже если ты ничего не оставишь. Даже если ты и прав, и так для него будет лучше. Он не забудет, что-то все равно останется, и возможно, это что-то принесет ему даже больше боли, чем если бы он все помнил. — Я прошу, — поднимая на него глаза, говорит парень, — позаботься о нем. И прости, что сваливаю это все еще и на тебя. Юнги чуть бьет того в плечо в ответ. — Заткнись, — привычно выдает он, — и перестань уже этими покаяниями вымачивать мне сознание. Ты мой брат, ты… плевать, что не кровный, пусть даже такой идиот, для тебя… для вас обоих я сделаю все возможное. «Я выстою, пусть даже мне самому будет невыносимо больно, ради этого обещания, ради…» — Того дома больше нет, — словно секундно вспыхнув и уже тут же погаснув, спокойно говорит Мин. «Его больше нет» — теперь тут только песок и море напротив. Тебе не стоит приходить сюда постоянно и искать того, чего больше нет, понимаешь? У Пака опускаются руки, он даже отступает на шаг назад, как-то растерянно глядя на парня. — А он? Он куда делся? Куда делся тот человек с теплыми ладонями? Где он? Ведь раз был тот дом у моря, то и он тоже? — Когда же ты уже успокоишься, а? Он не этого для тебя хотел, — всё громче, явно начиная вновь злиться, продолжает парень. — А я ведь подозревал, что что-то подобное будет, говорил этому идиоту, — морщится он и вновь поднимает взгляд на Пака, и говорит ту жестокую истину, которую однажды, как ни крути, не бегай от неё, все равно пришлось бы открыть. Он знал, что так будет, ещё тогда. — Он умер, Чимин. Тэхен умер почти два года назад от гепатита С. Ему делали переливание после той небольшой аварии, ты уже не помнишь, конечно, ну и занесли в кровь эту дрянь. Ласковый убийца, сука, — горько усмехается тот, — да уж, он и правда не причинял лишней боли, мучений как таковых не было, всё быстро перешло в хроническую форму. Хотя хрен разбери, было ли то хронической или просто финишной. Слышал тогда, что двадцать процентов людей могут самоизлечиться и сами, и Тэхён в это верил, да только зря, не входил он в те проценты. А там уже лечение все это, инъекции какие-то, бесполезно. И понять ничего не успели, а его и не стало. Мин говорит говорит и не замечает, как лицо напротив становится все бледнее. Пак хочет что-то и сказать вроде, но только открывает и закрывает рот, словно ему не хватает воздуха.  — Тэхен! — громко произносит Пак на весь дом, вытаскивая вещи из чемодана, — ты же понимаешь, что теперь тебе ни за что от меня не избавиться?! Парень подходит к нему со спины и целует в шею. — Ни за что и не стану, даже если будешь просить и кричать. Все равно тебя не отпущу. — Эй, стоп, — улыбается Чимин, — насчет просьб и криков, мы так не договаривались, — и, развернувшись, получает быстрый поцелуй в губы и усмешку от давшего деру парня. — Я за веревкой, чтобы связать тебя, любимый, — пропев свои слова, смеется Ким. Пак тоже срывается за ним, что-то выкрикивая тому вслед и ни на секунду не переставая улыбаться. — Тэхен-а, когда наступит весна, давай съездим за краской и обновим дом снаружи? — предлагает Пак, кутаясь с ним под одним пледом и распивая одно, кое-как сваренное, какао на двоих. — Хорошо, только вот думаю наши старания все равно будут уничтожены благодаря нашему непокорному соседу. Слышишь, вон, даже сейчас как бушует. — После той аварии, не сразу, но я начал замечать, как ты словно отдалился. Я не хочу быть в неведении, и если вдруг у тебя кто-то… — договорить ему не дают, прикрыв рот ладонью. — Не неси чушь, мне никто кроме тебя не нужен. Просто не все ещё зажило, а я не хочу кряхтеть, подобно старику, когда мы с тобой будем заниматься… — теперь уже рот прикрывают ему, не дав договорить. — Все, я понял, не продолжай, — быстро говорит чуточку покрасневший Чимин. Оказывается, ему просто кажется, слава богу. Волны выбрасываются на песок, бьют по нему, ни в чем, по сути, не повинному. Мин вроде все ещё что-то говорит. Пак же слышит только шум моря и свист ветра. На языке ощущается соль. Очень солено. С глаз — та же соль, только растворена та в каплях. Повсюду одна соль. Пересолено так, что ни прожевать, ни сглотнуть не получится. Чимин поворачивает голову и видит его вновь, этот возвышающийся дом у моря. Совсем такой, как тогда. Пак разворачивается к нему всем корпусом и поднимается по сырой деревянной лестнице, он уже слышит ту музыку ветра, что играют причудливые трубочки. Это все так близко, так знакомо. И вот она, та самая дверь, та самая «V» над звонком. Тэхен говорил, что вырезал её, ещё когда учился в школе на уроке труда. Пак жмет на звонок и ждет, когда тот выйдет ему навстречу. Улыбнется ему. Укутает в плед. Укроет в своих теплых объятиях. Жмет ещё один раз и ещё. Но никто почему-то так ему и не открывает. Быть может, он просто спит? Так крепко. — Чимин, ты чего? — доносится сзади, — она же открыта, зачем ты звонишь в собственную дверь? Пак узнаёт этот голос, он хорошо его знает, но, увы, тот не принадлежит Тэхену. Пак натягивает на лицо подобие улыбки и оборачивается. — Задумался что-то, извини, — и как можно скорее скрывается в доме. Не своем. Не в их доме. В доме Юнги. Да, именно так Пак это помнит. По крайней мере, пока ещё помнит. — Хоть себе-то не ври, — неслышно для Пака, произносит Мин и тоже заходит следом, проходит с пакетами в сторону кухни, — ты не задумался, а опять потерялся. Паку снова снится дом у моря. Шум прибоя за окном. Ему снятся теплые ладони. Поцелуй в шею. Поцелуй в висок. Слова, наполненные любовью. Взгляд, наполненный искренностью, который, к сожалению, часто забывается после пробуждения. Снится плед, заботливо накинутый на плечи, и кофта, подаренная на Рождество. Снятся его ботинки, полные песка, в которые Пак по ошибке, бывало, влезал. Снится музыка ветра и железные трубочки, бьющиеся друг о друга. Деревянные, необработанные в свое время как следует доски, любимое ими обоими крыльцо, откуда вид прямо на море. Затем Чимин открывает глаза, надевает ту самую кофту, влезает в ботинки. Свои, совсем, на самом деле, без песка, и идет к морю. Он ищет у моря тот самый дом. Вспоминает, понимает. А все равно приходит и ищет его, тот дом у моря. Дом у моря, полный воспоминаний о них, как о едином, которого больше нет.