Это не твоя вина

Гокудера резко сел на кровати, открывая рот в немом крике. Он пытался набрать в легкие воздуха, но сделать полный вдох никак не получалось, словно кто-то невидимыми тисками сжимал грудину и выдавливал из легких необходимый кислород вместе с жизнью. Его трясло от ужаса и боли, сердце гулко стучало где-то в горле, а в мыслях всё еще гремел звук выстрела, сопровождаемый застывшей перед глазами картиной. Определенно, отправить его спать после всего произошедшего было наихудшей идеей, которая могла прийти в голову Ямамото Такеши. Хуже нее было только то, что Хаято послушал его и даже позволил увести себя в спальню, решив, что почти трое суток без сна — это весомый аргумент. Он закрыл дрожащими руками лицо и судорожно всхлипнул, делая маленькие глотки воздуха. Слез уже не было — Гокудера пролил их несколькими часами ранее, когда, наконец, накрыло осознание и иссяк гнев. Если до этого он хотел рвать и метать, уничтожать врагов направо и налево, не думая о собственной, теперь уже совершенно бесполезной, шкуре, то теперь ему просто хотелось застрелиться и избавить мир и Хранителей Вонголы от своего никчемного существования. Его разъедали изнутри стыд, презрение к самому себе и непомерная ноша — вина за то, что не уберег Десятого, за то, что подвел и не умер, защищая его. Он бы давно уже лежал в соседнем гробу, по правую руку от Босса, исполнив долг — унеся с собой не один десяток вражеских жизней. Если бы не Ямамото. Если бы не его убийственное хладнокровие и крепкая хватка в комплекте с желанием видеть Хаято живым и невредимым. Гокудера мимоходом кинул взгляд на часы, отметив, что проспал от силы часа четыре, печально посмотрел на прикорнувшего рядом с ним Ямамото, лицо которого было не позволительно умиротворенным, и тихо покинул комнату. Он сам не знал, куда шёл, — просто бесцельно бродил по пустынным коридорам базы, шлепая босыми ногами по каменным плитам, пока не оказался у одного из выходов. Открыв его он замер. На улице бушевал дождь, подгоняемый ледяным ветром, словно сама погода разделяла их горе. Рука, потянувшаяся было к карману с сигаретами, замерла на полпути. Поддаваясь необъяснимому порыву, Гокудера шагнул под дождь и остановился посреди поляны, запрокинув голову назад. Ледяные струи воды хлестали наотмашь и стекали по нему, проникая под одежду. Рубашка и брюки вместе с нижним бельем полностью вымокают секунд за пять, противно прилипая к телу. Хочется смыть воспоминания, и, возможно, самого себя с лица земли, будто никогда и не существовало. Когда его хватают за руку и резко тянут назад, Хаято поскальзывается на сырой траве и не падает на пятую точку только благодаря чьим-то рукам. Он по инерции дергается, готовясь к атаке, но его крепко прижимают к себе и голосом Ямамото шепчут тихое: "Это я". Гокудера расслабляется и ему хочется раствориться в этих объятьях. Он дрожит от холода, едва ощущая собственное конечности. Неуклюже, с трудом разворачиваясь, Хаято уткнулся носом в шею хранителя Дождя, всем телом чувствуя, как тот вздрагивает от ледяных прикосновений. Ямамото горячий и запыхавшийся — явно половину базы обежал в его поисках. От него пахнет чем-то родным, до боли похожим на дом. — Пойдем обратно, ты весь ледяной, — тихо произносит Такеши, сильнее прижимая его к себе и пытаясь согреть. Хаято слабо кивнул, не в силах открыть рот и выдавить из себя хотя бы звук. В горле до сих пор стоял ком, а видение с бездыханным телом Десятого преследовало, как наваждение. Он позволяет Такеши увести себя на базу, следуя за ним подобно безвольной кукле, и очень удивляется, когда понимает, что пунктом назначения оказалась ванная. — Прими горячий душ, — почти в приказном тоне говорит Ямамото, поворачивая краны и включая воду. — Я скоро вернусь. Дверь за ним тихо закрывается, оставляя Гокудеру наедине с собственными мыслями. В каком-то дальнем углу сознания Хаято отмечает для себя, что несколько дней назад не отпустил бы Ямамото просто так, но сейчас почти всё равно. От этого открытия на душе становится гадко, и где-то в глубине скребётся маленький, но очень злобный кот, который обычно урчал в объятиях хранителя Дождя. Дрожащие от холода пальцы плохо слушались: пуговицы на рубашке впервые стали испытанием, и на то, чтобы снять рубашку, ушло несколько минут — дальше дело пошло чуть быстрее. Под горячим душем словно застывшие от холода мысли оживились вместе с постепенно согревающимся телом. Тихо простонав, Хаято на несколько мгновений уткнулся лбом в стену и закрыл глаза, пытаясь взять себя в руки и не начать биться головой о кафель. Хотя хотелось очень, чтобы снова вбить себе в черепушку, что он всё еще был «правой рукой» Десятого, всё еще носил звание Хранителя Кольца Урагана, и всё еще должен был что-то предпринять, чтобы спасти жизни оставшихся. Он не имеет права умирать и должен был держаться ради Тсуны. И осознание этого факта и всей ответственности, лежащей на его плечах, существенно помогли вернуться в привычную колею — оставалось только набрать прежний темп. Гокудера выходит из ванной в одном полотенце, держащемся на бедрах. На кровати уже сидит Ямамото с кружкой в руках, рядом с ним лежит махровый халат, а на прикроватном столике обнаруживается еще одна чашка с ароматным горячим чаем. — Ты вообще спал? — Кошмар приснился, — бормочет Хаято в свое оправдание, натягивая боксеры и закутываясь в мягкую ткань халата. Он чувствует себя как никогда жалким из-за того, что Ямамото пришлось ходить и присматривать за ним, как за маленьким ребенком. А следом за жалостью приходит куда более привычное раздражение на самого себя и собственную слабость. — Ты же понимаешь, что еще есть шанс? Мы справимся, как и всегда. Все вместе, — на лице Ямамото грустная улыбка и оттого поверить в его слова еще сложнее. Гокудера шумно втягивает носом воздух, берет со стола чай и делает несколько глотков, стоя возле кровати. Он не садится, потому что горячий душ разморил, а глаза слипаются сами по себе, грозя снова погрузить в тревожный сон. — Только Десятого с нами уже не будет. Ты можешь хотя бы сейчас не искрить оптимизмом? Такеши едва заметно поджимает губы, отворачивается и смотрит куда-то в сторону словно виновато. Хаято чувствует себя последним козлом, глядя на поникшего хранителя Дождя. В отличие от него он держится — держится даже несмотря на то, что уже потерял больше, чем все они. Он потерял отца — единственного члена семьи, — и теперь всё, что у него осталось, — это Вонгола и друзья, ради которых он собирается сражаться: он уже отправил И-Пин и Ламбо за Киёко с Хару, связался с Рехеем, находящимся в Италии, и Кусакабэ-саном, чтобы найти Хибари. Он сделал его работу, созвав всех Хранителей, чтобы дать отпор. — Завтра нужно встретить Лар Милч, — начинает Гокудера, переключаясь на другую тему, чтобы отвлечься и не накалять обстановку еще больше. — Узнаем, как обстоят дела в рядах CEDEF, и будем планировать ответный удар по Мельфиоре. Надеюсь, к тому времени Бьянки с Фуутой вернутся с необходимой информацией. — Если ты не веришь в хороший исход, то зачем всё это организовывать? Чтобы повести людей на верную гибель? На пару мгновений Хаято шокировано замирает с кружкой чая, так и не успев сделать еще один глоток. Груз вины на плечах становится тяжелее тонн на сто, потому что слышать подобное от Ямамото ещё хуже, чем видеть его без улыбки. Гокудера сталкивается взглядом с Такеши и очень хочет забрать все сказанные до этого слова обратно, а еще врезать себе от всей души. На месте Хранителя Дождя давно бы это сделал. — Нет. Больше никто не должен умереть, — тихо отвечает Гокудера. — Тогда немного оптимизма или хотя бы надежды на лучшее тебе не помешает, если ты всё еще хочешь вести за собой людей, — Хаято по голосу чувствует, что губы Ямамото всё-таки растягиваются в ободряющей улыбке, и, поднимая на него взгляд, немного расслабляется. Если он еще может так улыбаться, — значит, мир не окончательно рухнул в преисподнюю. — Я не достоин вести их за собой. Не после того, как допустил смерть Десятого, — почти шепотом произносит Хаято. — Гокудера… — Такеши ставит свою уже пустую чашку на столик и подходит к другу. — Ты виноват не больше, чем любой из нас. Неужели ты не понимаешь, и я должен озвучивать это? Во-первых, Тсуна — наш босс, и он сказал нам оставаться в штабе. Он сам решил идти на переговоры. Один. Во-вторых, мы прекрасно знали, что он может за себя постоять, иначе бы не отпустили его одного. Да, сейчас ясно, что мы сглупили, но… — Это ты не понимаешь, — повышая голос, распаляется Хаято. — Мы должны были это предвидеть! Мы должны были защищать, а не отпускать его одного! Я должен был его защищать! Я — его «правая рука» — тот, на кого он должен был полагаться! Это я должен был туда пойти и лежать в том гробу! Гокудера замахивается — раздается звук разбитого стекла, и на стене образовывается мокрое пятно от чая. Он тяжело дышит от переизбытка эмоций и смотрит на абсолютно спокойного перед ним Ямамото так, будто он тоже в чем-то виноват. Ему отчаянно хочется переложить этот груз на кого-то еще, но вместо этого он перетягивает всю вину на себя, снимая ответственность с тех, кто так же были там вместе с ними, когда Десятый выходил из штаба на переговоры. — Ты не виноват, — как попугай повторяет Такеши, делая шаг к Гокудере и кладя ладони на еще румяные после душа щеки. — Слышишь меня? Мы слишком давно застряли в этой «игре» в мафию, и рано или поздно кто-то должен был умереть. Каждый из нас уже бывал на волосок от смерти. И в этом нет ничьей вины, потому что мы сами выбрали этот путь. Мы выбрали друзей. В глазах Ямамото — твердая уверенность в своих словах. Хаято хочет раствориться в этой уверенности, впитать каждой клеточкой своего тела. И в какое-то мгновение понимает, что нуждается в этом оптимистичном придурке почти как в воздухе, потому что Такеши всегда был единственным, кто мог простить ему всё то, что Хаято был не в силах простить себе; потому что Такеши искренне верил, что это — судьба, и всё, что ни случается, случается к лучшему; потому что он и дальше мог искренне улыбаться, а не только смотреть на него с сожалением, от которого хотелось пустить себе пулю в лоб. Рядом с ним груз вины становился на пару сотен тонн легче, и Гокудера чувствовал, что сможет выжить под этой ношей, сможет и дальше тащить ее за собой, потому что отпустить ее было выше его возможностей. Такеши, заметив перемены в выражении лица необычно молчаливого Гокудеры, улыбается и целует его — нежно, ненавязчиво, почти не надеясь на ответ, потому что не в настроении он обычно непреклонен и недоступен. Но Хаято расслабляется и приоткрывает губы, позволяя проникнуть языком внутрь. Он цепляется за Ямамото как за найденную в лабиринте Минотавра ниточку, отчаянно желая найти выход, — и точно знает, что Такеши всегда протянет руку помощи.