Быть вместе.

Чуя просыпается резко. Не успев даже понять, где он и что происходит, Накахара чувствует, что не может вдохнуть. На груди лежит что-то тяжелое, придавливая своим весом к кровати. Это кот, белый и толстый — вымахал за последние месяцы, потому что Чуя перестал ездить в командировки. Он спит. Дыхание у этого недоразумения легкое и поверхностное, но он такой теплый и милый, что прогонять его совсем не хочется, а потому Чуя аккуратно перекладывает животное на пустующую половину кровати и облегченно вздыхает, переворачиваясь на бок. Дышать становится несравнимо легче. Надежда на то, что он все-таки сможет уснуть, тлеет, вскоре совсем исчезая. С тяжким вздохом он, как был — в трусах и длинной, до середины бедер, рубашке — идет на кухню, чувствуя себя совсем разбитым. Там Накахара заваривает себе чашку крепкого кофе, добавляет туда много молока и посыпает получившуюся смесь корицей. Делает бутерброды с остатками курицы, ставит кружку и тарелку на стол и садится сам. На столешнице пиликает забытый вечером телефон. Открывая сообщения, рыжий делает аккуратный глоток кофе и шипит сквозь зубы — он совсем забыл положить сахар. Просмотр диалогов откладывается еще на пару минут. Когда он все-таки заканчивает завтракать и приводить себя в порядок, телефон снова напоминает о себе. Что же, решает Чуя, новости так новости. На работу еще не скоро, он всё равно успеет. В диалогах он видит сразу несколько сообщений от довольно влиятельных компаний с предложениями о сотрудничестве — их он проматывает сразу; ответ Дазая — идиот идиотом и остался, хотя и занял довольно высокое место в правительстве. Накахара не понимает, почему — со своими связями Осаму мог получить любую работу, политика же никогда его не прельщала. Впрочем, не так важно. Он согласился на интервью, остальное Чую интересовало мало… А вот и сообщения от Ацуши, целых два — губы Накахары невольно расплываются в улыбке. Накаджима такой светлый и добрый, что делает жизнь рыжего мафиози в разы лучше. доброе утро, Чуя-сан Чуя вспоминает, о чем именно они говорили вчера вечером, и щеки его заливает румянец. Он совсем не собирался говорить на эту тему именно сейчас, потому что понимал — не время и не место, и должно это произойти не так. Но раз уж произошло… Он быстро набирает ответ. Быстро переосознал, что я там вчера сказал. Обрадовался, что сказал-таки. Теперь, правда, умираю от смущения, но оно того стоит, я думаю. ты хотя бы не сожалеешь. это уже хорошо Он? Сожалеет? Чуя в непонимании хлопает глазами, подвисая на несколько минут. Он даже забывает о том, что собирался дописать позавчерашний отчет, озадаченность мешает думать. Глупыш. На этом он закрывает переписку, с облегчением улыбаясь. Все, вроде бы, хорошо. Его не отвергли сразу — значит, есть хоть какой-то шанс на то, что этого не случится и в дальнейшем.

***

День проходит обыденно. Чуя ненавидит это чувство — когда не происходит ничего, и ты вынужден томиться в четырех стенах в ожидании заветного окончания рабочего дня, только бы отправиться домой, и то только затем, чтобы обессиленно упасть на кровать и уснуть, стараясь не думать о завтрашнем дне. Но он ничего не мог поделать. Звонок раздается примерно через час после того, как он заходит в квартиру. Чуя успевает только переодеться в домашнее и приготовить что-то перекусить — кажется, переваренные макароны и зеленый чай. Недавно открытая пачка сигарет летит под стол, и кот оттаскивает её в свое логово — угол, устеленный одеялом, у которого стоят мисочки с едой и водой. Чуя нехотя плетется к двери. Кого могло принести в такое время? На часах около восьми вечера, на улице дождь и слякоть, что вводит мафиози в ступор и недоумение. На пороге стоит Ацуши. Он в тонкой кофте и расстегнутой олимпийке, легинсах и наверняка промокших насквозь кроссовках. А еще он почти плачет: слезы застывают хрусталем на его ресницах, но не срываются вниз — он еще держит себя в руках, стараясь сохранить самообладание.        — Что случилось? Проходи быстрее, там же холодно! — кричит Чуя, потому что гром гремит, заглушая его от природы и так не слишком громкий голос. У Ацуши привычка обвинять во всем себя, и Накахара действительно пытается избавить его от неё. Но как бы он ни старался, то и дело в нем просыпается тот ребенок, который просто беспричинно виноват.        — Прости, Чуя-сан, я не могу, — тихо говорит юноша, обнимая Накахару и, наконец, начиная плакать. — Я не могу, не могу, не могу… Я виноват, прости! Он просто не в силах держаться больше. Он не хочет заставлять страдать, делать больно, потому сам чувствует, ощущает себя ничтожеством и самовлюбленным эгоистом каждой клеткой кожи, который принимает такие решения, одновременно.        — Я не могу так. Я люблю, люблю, правда, я хочу быть с тобой, Чуя, — смотрит в глаза с отчаянием, с невысказанными эмоциями, с болью и страхом быть непонятым.- Но я не могу. Не потому, что не хочу, а потому, что понимаю — если что-то пойдет не так, будет больно нам обоим. Чуе больно видеть своего Ацуши таким, но он молчит, позволяя выговориться. Молча подает большое махровое полотенце, вытирает потом мокрые белые волосы, заворачивает в плед. Когда собирается сесть напротив, Накаджима хватает его за руку так, что Чуе приходится сесть рядом. Будто не хочет сопротивляться.        — Послушай, Чуя-сан, — парень смотрит рыжему в глаза и, когда тот кивает, продолжает. - Это не потому, что ты мне не нравишься. Нравишься, очень, — он опускает взгляд вниз. - Но я не могу сейчас. Чего-то не хватает. Чего-то очень важного, и я не знаю, чего именно... Прости, пожалуйста. Он снова начинает плакать, Накахара готов убить себя за это. Он прижимает к себе мелко дрожащего Ацуши, укачивает его как маленького, целуя в макушку.        — Ничего страшного, Ацуши-кун. Это ведь не окончательное «нет»? — спрашивает он, а Накаджима едва заметно кивает. - Тогда я подожду столько, сколько понадобится. Я дождусь, обещаю. И они сидят так долго-долго, и совсем не хотят уходить. Для них это очень важно — быть вместе, поддерживая друг друга всегда и во всём.