Канун дня Всех Святых

Ру, даже закончив свое повествование, продолжала смотреть в костер, словно завороженная весёлым танцем языков пламени. Мифо очень осторожно взял ее ладонь, и уже не выпускал из своей. Аотоа нервно облизнул губы. Молчание затянулось, пауза стала неловкой. Мифо с надеждой взглянул на лучшего друга. — Факир, может быть, теперь ты что-нибудь расскажешь? Голос Принца вывел Ру из оцепенения. Она, встрепенувшись, подняла уже начавшие болеть глаза от огня и с хитрецой прищурилась. — Действительно, Факир, — проговорила она вкрадчиво, — ты же сказочник. Мы хотели бы послушать историю от настоящего Мастера. Взгляд Факира стал тяжёлым. — Хэллоуинские истории — не мой формат, — сказал он угрюмо. — Мои сказки всегда заканчиваются счастливо. — Иногда можно и сделать исключение, — настаивала Ру. — Иначе рискуешь впасть в повторения. В конце концов, бесконечные хэппи-энды приедаются, — поддержал её Аотоа. — Хочешь, чтобы я стал таким же, как мой предок? — сердито спросил сказочник. — Этого хочешь? Очередной воплощённой трагедии? Аотоа только хмыкнул: — Чтобы сказка сбылась, её надо написать, Факир. На бумаге. Мы же это уже проходили: особые перья, особые чернила, подготовка тела и духа… И даже при соблюдении всех этих условий сбывается едва ли каждая третья сказка! Опасности в данном случае нет. Никакой. Факир немного помолчал, а затем повернулся к Ахиру. — А ты что думаешь, утёнок? Ахиру смущённо прикусила нижнюю губу. История Ру показалась ей жуткой и страшной, но это были правильные жуть и страх. Будоражащие. Весёлые. Она оглядела друзей, греющих ладони над костром. Наверное, это потому, что рядом с этими людьми она не могла бояться по-настоящему… — Это же всё-таки Хэллоуин… И это… Понарошку, — Ахиру улыбнулась и ласково прикоснулась кончиками пальцев к широкой ладони Факира. Тот тяжело вздохнул. — Ну что ж, хорошо… Дайте мне минуту. Он ещё немного посидел в молчании, плотно зажмурив веки. А зачем начал: Жил да был когда-то в Кинкане сын художника. Портреты кисти его отца славились по всему герцогству. «Удивительно», — говорили люди, — «Они будто живые! Будто вот-вот выпрыгнут из рамы!». Даже Великий Мастер из далёкой Италии, приехавший полюбоваться его работами, с изумлением воскликнул: «Я уверен, не будь они заточены в холсте, они смогли бы заговорить со мной!». Работы художника очень любили, и у него никогда не было недостатка в заказах. Поэтому его сын частенько оставался дома совсем один. Как-то раз он снова остался без присмотра и, от скуки слоняясь по комнатам, забрел на старый чердак. Туда его отец складывал бесполезные сломанные кисти и мольберты, испорченные рамы и ненужные, изрисованные набросками альбомы. Мальчик принялся перебирать эти альбомы, разглядывая отцовские зарисовки. Когда он переворачивал очередную исчерканную углём и грифелем страницу, на колени ему упала маленькая, размером с ладонь, картинка. На ней была изображена — ну совсем как живая! — девочка. Она подметала пол. Картинка была вся покрыта пылью, от времени выцвела и потускнела, а уголок её поели мыши. Может быть, поэтому мальчику показалось, что девочка с метлой в руках выглядела такой одинокой и несчастной. Ему стало так жаль её, что он, аккуратно очистив краску от пыли, забрал рисунок с собой. С этого дня девочка с картинки стала товарищем его одиноких дней. Он носил её с собой по комнатам, показывая ей каждый уголок и каждую вещицу, словно впервые привел в дом гостя. Он вслух читал ей книжки с картинками, которые оставлял на кухонном столе отец. Он играл с нею в игры. Он рассказывал ей обо всём, что делал, обо всём, что думал — о голубях на крыше, о ветре в трубе, о толстом старом коте, который охотно лакал на крыльце молоко, но упорно отказывался с ним дружить, и даже о том, что именно он разлил чай с вареньем на новый отцовский сюртук. Он делился с девочкой-картинкой самыми сокровенными, наивными детскими мыслями и мечтами. Он не мог и желать лучшего друга — друга, который навсегда сохранял его тайны в секрете. Мальчик был счастлив. Ведь ему уже не было так одиноко в пустом доме. Однажды вечером, рассказывая своей подружке очередную историю, он вдруг замолчал. Ему почудилось, что девочка с картинки… подмигнула ему. «Но это же невозможно», решил он, «Это просто сквозняк играет со светом свечи» — и через минуту уже забыл о своем видении. Но вот только на следующий вечер девочка подмигнула снова… Потому что чем больше говорил он с ней, чем больше о ней думал, чем больше своих мыслей, забот и стремлений вкладывал в неё — тем более живой она становилась. И день за днём она оживала. Сначала она лишь подмигивала ему, хитро, весело; потом начала со своего погрызенного мышами листка корчить ему рожицы; вскоре она могла не просто махать ему обеими руками, но и отбросить прочь свою метлу, и даже пуститься в пляс. Мальчик был в восторге: теперь она могла откликаться на его слова! Он всё так же читал ей сказки, играл в игры и рассказывал о своей нехитрой жизни, а она в ответ радостно хлопала в ладоши, или в удивлении прикрывала рот рукой, или, сердясь, топала крошечной ножкой по нарисованному полу. Однажды, закончив долгий рассказ об игрушке-лошадке, которую он увидел в лавке на площади, мальчик сказал: «Ах, как мечтаю я об этой лошадке! А ты? Ты мечтаешь о чем-нибудь?». Он впервые задал девочке этот вопрос. Она долго смотрела на него, не двигаясь, а потом, как умела, показала ему — движением рук, головы, выражением нарисованного лица — что больше всего на свете она хотела бы быть живой. Настоящей. Как он. И по-настоящему заговорить с ним. Тогда-то мальчик и вспомнил слова Великого итальянского Мастера. «Она заточена в своем рисунке», — подумал он, «Как люди в портретах моего отца. Но если я избавлю её от бумаги, на которой она нарисована, она станет настоящей! Она заговорит со мной!». И он, желая помочь своей подруге, не колеблясь, бросил рисунок в горящий камин. Факир замолчал. История получилась очень короткая. Друзья, с интересом слушающие молодого Сказочника, и, кажется, забывшие, где и почему они находятся, какое-то время сидели неподвижно, а затем начали удивленно переглядываться. Всеобщее изумление выразил Мифо: — А что было дальше? — спросил он почти по-детски. Иногда таким тоном задавала этот вопрос Удзура. Взгляд Факира был тяжелым, суровым. — Ничего. Она сгорела, — сказал он тихо.

Когда-то давным-давно жил одинокий человек. Однажды он нашел друга, с которым разделил своё одиночество. И он стал счастливым. Но был ли счастлив тот друг, чье одиночество он сам разделить не смог?