Монохром

Как удержать в руках звездное небо? Шорох морской волны, накатывающей на берег, ветер, ласкающий нежные, только проклюнувшиеся листочки на деревьях ранней весной. Персиваль гладит Ньюта по спине, чувствуя ее ненормальный жар: Ньют заработался и обгорел на солнце. Мягкими движениями Персиваль втирает в измученную кожу заживляющий бальзам, гладит шею, пальцами пересчитывая острые позвонки, наклоняется и оставляет легкий поцелуй на затылке. Если бы Персиваль раскрашивал Ньюта масляными красками, он бы взял желтую, оранжевую, чуть-чуть красной, небесно-голубую, золотисто-коричневую… До того, как Ньют приехал в Нью-Йорк, они никогда не виделись, только переписывались. Несколько лет совы летали через океан, нося в лапках пожелтевшие свитки, которые по прибытии к адресату пахли солью и водорослями. Персиваль никогда не просил колдографий, но однажды ему попалась в газете заметка об одном британском магозоологе. Тогда он впервые увидел лицо Ньюта: на черно-белом снимке тот стоял, радостно улыбаясь, держал в руках обнимающего его за шею камуфлори и иногда махал кому-то за кадром. Ньют был красивый, и это было приятно, но даже будь он последним уродом, чувства Персиваля бы не изменились. Потому что письма сделали их не просто близкими друзьями или единомышленниками — они проросли внутри каждым словом, каждой буквой, а их ростки вышли наружу, прямо через сердце. Иногда Персиваль думал о том, как они наконец встретятся — обязательно в ясный летний день. Волосы Ньюта будут отливать золотом и медью в ярком солнечном свете, он будет щуриться, смотреть ласково, освещая все вокруг лучиками морщинок возле глаз… На деле все оказалось совсем иначе. Их встреча состоялась в палате Центральной Волшебной Колдоклиники холодным зимним утром. — О чем ты думаешь? — прошептал Ньют, ласково проводя ладонью по его щеке. — Я вижу, что ни о чем хорошем. Прекрати это. — Хорошо, — послушно согласился Персиваль и безотчетно потянулся вперед, ища губы, чтобы прикоснуться к ним в поцелуе. Рука легла Ньюту на шею, и пульс толкнулся ему в ладонь, прильнул, словно шишуга к хозяину. На улице нервно вскрикнул клаксон, застучали колеса трамвая на углу, крикнул продавец хот-догов, люди спешили по своим делам, шаркая подошвами по асфальту, гавкала собака, голуби цокали коготками по железному козырьку и хлопали крыльями. С тех пор мир Персиваля Грейвза круглый, как рождественский шарик, только со всех сторон на него сыплется не снежок, а углы. Это больно. Постоянные удары, синяки, царапины. Оказывается, в мире так много всего острого, просто удивительно. Ньют постарался вынести из дома все, обо что можно было споткнуться, что можно было случайно опрокинуть или уронить, и Персиваль не хочет говорить ему, что это не сделало его жизнь проще. Он все равно ужасно плохо ориентируется в пространстве, хоть и потихоньку запоминает расположение предметов. Самое сложное — привыкнуть к постоянной темноте, в которой нет даже крошечной вспышки света, зато много, слишком много звуков. Они резкие, четкие и громкие, вбиваются в голову через виски, мешают спать по ночам, даже несмотря на постоянную чугунную усталость, неотвратимо следующую за Персивалем. Целыми днями он учится жить в этом новом круглом мире с углами: быть более чутким к своей магии, к тактильным ощущениям, к своим размышлениям. Он придумывает для себя упражнение — мысленно пытается воспроизводить цвета и форму вещей. Чтобы не забыть. Персиваль не хочет забывать, каково это — видеть. У него отлично получается: трава на лужайке перед домом Ньюта зеленая. Зеленый похож на цифру семь, на свист иволги и на то ощущение, когда Ньют расстраивается из-за плохого обращения с животными. Стены их домика выкрашены красной краской — так сказал Ньют. Красный — это тройка, звуки флейты пастуха, и когда Ньют злится. Желтый — цифра шесть, крик авгура, Ньют смеется. Синий — это двойка, скрипка, и Ньют, выгибающийся стоном страсти в его руках. В своей голове Персиваль может раскрасить все, что угодно, кроме Ньюта. Изо дня в день он с завидным упорством пытается сделать цветной колдографию в своей голове, но она упорно остается черно-белой. Персиваль помнит каждую, даже самую мелкую деталь: как Ньют выглядит, двигает головой, смотрит. Он безумно, дико, до мучительных злых слез на выжженных магией глазах хочет, чтобы Ньют стал цветным, но этого не происходит. Конечно, это совсем не важно, ведь картинки живут только внутри него, а Ньют — настоящий, теплый, окутывающий нежным шепотом, — он весь снаружи. И Персиваль пытается довольствоваться этим. Понимает, что ему несказанно повезло, что Ньют забрал его с собой, заботится, любит ничуть не меньше, чем любил бы, будь Персиваль нормальным, но этого безумно мало. Он хочет видеть его. Персивалю нужно видеть его. Ньют — он просто не должен быть монохромным, он должен быть насыщенным, красочным, наполненным переливающимися через края его сущности цветами. Лежа по ночам в постели рядом с ним, слушая его невесомое спокойное дыхание, Персиваль борется с подступающим к горлу вязким липким ужасом, кошмаром, забивающимся в ноздри, в горло, в поры. И тогда он цепляется лишь за неуловимое колыхание воздуха, который вдыхает и выдыхает Ньют, и одними губами умоляет: «Дыши, пожалуйста, только дыши, не прекращай дышать». В такие моменты в жизни Персиваля Грейвза нет ни цвета, ни углов. Есть влажная от пота простынь в сжатых до судороги кулаках. Есть бешеный стук сердца в солнечном сплетении. Есть одно лишь стремление — удержаться, не рухнуть в темноту, из которой нельзя выбраться. Дыхание Ньюта — оно как нить Ариадны, но эта нить не ведет к выходу, лишь не дает утонуть. Персиваль заканчивает с мазью, осторожно проводит палочкой, добавляя исцеляющее заклинание, прижимается щекой. Ньют рыжий, значит, по нему должны быть рассыпаны веснушки, сладкие, как монпансье. Персиваль хотел бы их увидеть, хотя бы пощупать, но под пальцами шрифтом Брайля рассыпаются лишь старые, давно зажившие шрамы. Что ж, Персиваль учится довольствоваться малым. Под щекой размеренно поднимается и опускается спина Ньюта, сам он что-то пишет — карандаш шуршит, стирая грифель о бумагу. Персиваль думает о том, какого цвета дыхание Ньюта. Получается, тоже черно-белое. Получается, самое важное в жизни Персиваля — монохром.