Моя девочка

«Девочка…» У нее уши закладывает от его голоса — от воспоминаний его голоса — и всё же она держится, возводя мосты с прошлым, исследуя его, анализируя, делая всё то, чему её так долго учили в Квонтико. За тихим, убаюкивающим тембром скрыта ложь, за шёпотом — правда, пускай она так старательно прячет и первое, и второе, сводя крепче по ночам ноги и чувствуя снова и снова, как жар с её лица спускается ниже, сосредотачиваясь между ног желчным томлением, словно бы она снова и снова в первый раз попадает в подвал психушки в Балтиморе, балансируя на металлическом стуле напротив стеклянной камеры-палаты с запертым внутри неё зверем. «Девочка…» От его голоса не скрыться, да она уже и не пытается, лишь с содроганием вспоминает немигающий взгляд мужчины напротив, разделывающий её под орех и без таких не нужных ему слов, снимая с женского тела наслоения хитинового панциря, скрывающего слишком тяжёлый детский груз. Покалеченная, израненная. Интересно, сколько шрамов скрывает тошнотворного синего цвета его больничная смирительная рубашка? «Девочка…» Скрывать от него что-либо бессмысленно: запах её возбуждения он наверняка почувствовал задолго до того, как железные решетки сомкнулись за девичьей спиной с холодящим душу ужасным звуком. Она до сих пор помнит тот жар, что схлынул с алеющих щек к её губам и ниже. Сердце её зашлось, забилось, трепеща и извиваясь, желая всеми силами сбросить с хлипкого своего основания образ мужчины, въевшийся в сознание непривычным, щекочущим нервы вожделением к убийце. Испорченная. Другая. Насколько сильно их отражения в помутневшем от времени глянце зеркал идентичны? «Девочка…» Она судорожно облизывает губы, ощущая до сих пор вкус его языка: горячего и удивительно сухого. Так, что невольно у самой в глотке начинает саднить. Девушка плавно ведёт плечами, вслушиваясь в такт ударов своего сердца и различая в них робкое содрогание и до сих пор звучащий его голос — напоминающее о нежеланном, надоедливое стрекотание ночных цикад под её окном. Она обзавелась домом — своим домом — с выкрашенными белыми дощатыми полами, местами уже пошарпанными, и дешёвой деревянной мебелью, с маленьким телевизором на передвижном столике и большим своим одиночеством, не позволяющим ей бывать здесь слишком часто. Рот наполняется слюной, и Клэрис сглатывает, ощущая в руках плотную бумагу конверта, без марок, конечно, но с тиснением золотых вензелей по краю и алой, уже сломанной, восковой печатью в середине — сразу под её именем, выведенным с тем же наслаждением, с которым он смотрел на неё в их первый и последний ужин. «Девочка…» Прикусывает кончик языка, смягчая боль пряным вкусом собственной крови, не решаясь, но уже решившись. Ещё вчера. Решившись задолго до грохота сломленного сердца. Решившись ещё десять лет тому назад в запыленном кабинете Крофорда, ожидающего от неё, быть может, слишком многого. «Девочка…». Прикрывает глаза, и снова повторяет за ним это слово, растрачивая в иллюзиях всё то, чему её так долго обучали, всё то, чему она сама научилась за это время. Без него. И с ним одновременно. «Девочка…» А эта девочка скользит снова и снова пальцами по выверенным извращённым его умом строкам, рассчитывая найти в них что-то гораздо большее, чем он способен ей был дать тогда и что-то гораздо меньшее, чем он предлагает ей сегодня. Ягнята заснули, смолкли под сиреневатым свечением холодных звёзд, оставив после себя рубиновый росчерк на небесах и её крепко смеженные веки, когда возникшая в воспоминаниях ненавязчивая ласка его рта достигает вновь её губ. «Я принимаю твой ответ, Кларисса»