Новый Год

Кровь падает на свежевыпавший снег. Снег присыпает кровавые разводы. Кровотечение должно прекратиться – рана, хоть и грубо, но перевязана рукавом смирительной рубашки. Они идут уже много часов. Идти некуда. Но есть зачем, потому что так хочется жить. Есть для чего. Но непонятно как дальше. По их следу уже идут. По глубоким рытвинам в снегу, по чуть заметным лужицам крови, по запаху. Найдут. И тогда всё потеряет смысл. - Крот… - Грегори смотрит под ноги. Поверх его изорванной, грязной одежды накинуты смирительная рубашка и докторский халат, поверх него – огромная куртка, рассчитанная на широкие плечи санитара. Волосы в беспорядке спадают на лицо из-под капюшона. – Крот… - повторяет он нараспев. Сам Крот одет, как и несколько дней назад: в солдатскую форму и шинель старого покроя. На голове кое-как еще держится фуражка. Горло замотано шарфом ручной вязки, плечо – оторванным рукавом. Он молчит, курит, представляет, что пуля задела легкое и из его раны вот-вот повалит дым. Холодно. Даже слишком. - Мы идем на юг? - Нет. На север'. - А что там? - Ничего. Снег липнет к шерстяной ткани шинели, оседает на волосах, кажется, что вот-то станет инеем. Из губ в воздух вырываются причудливые розы пара и если на секунду включить воображение, можно представить, что это тоже сигаретный дым. Он вьется так медленно и вяло, казалось бы тоже замерзая, складываясь в узоры и символы. Может, сказать что хочет? - Холодно… - Грегори надевает уже третьи по счету перчатки. Крот молчит. Ему кажется, что губы смерзлись. - Я устал… - в глазах Грегори, как и в глазах любого наркомана, блестит детское непонимание. Должно быть, не рассчитали дозу. Эта слишком велика… или напротив – слишком мала? Крот не разбирается в средствах для развязывания языка, так что черт с ним. Он без труда понес бы Грегори на руках, если бы не плечо. Он потерял слишком много крови. Оставил её на память жадному снегу. А вокруг деревья, напуганные, голые, стыдливо прикрываются кусками белой ваты. Только у ёлок, самых унизительно-зеленых осенью, теперь есть чем похвалиться. Зима – не самое лучшее время, чтобы бежать через лес. Лес – самое подходящее место, чтобы скрыться. - Крот? Главное выйти из него незамеченными. - Крот?! Главное во время зарыться в землю. - Крот! – руки беспомощно впиваются в рукав шинели. – Крот, что происходит? – на смену глупости приходит отчаянье. Должно быть, наркотическая эйфория пошла на спад. Если повезет, к ночи уже будет плакать искренне. – Крот, мне страшно! – Дрожь колотит. Потрескавшиеся губы кривятся. В их уголках кровь, слюна и снег, такой белый, моментально тающий. – Крот, куда мы идем? – ноги подгибаются, и колени встречают снег. Снег… снег… везде только он. Всё белое, как палата психбольницы. Крот с удовольствием узнал бы, что всё это бред сумасшедшего, и на самом деле сейчас они в тесной комнате с мягкими стенами, что нет этого леса, нет снега, нет погони. – Крот… - из глаз блондина катятся слезы, и наемник только удивляется, как они не леденеют прямо на его раскрасневшихся щеках. Он представляет Грегори, как ледяное изваяние, навсегда застывшее, навсегда прекрасное, навсегда… мертвое. - Вставай. – Крот не станет жалеть его, потому что не может позволить ни себе, ни ему проявить слабость. Нужно идти. Неважно куда. Важно зачем. Он тянет Грегори за руку, тот послушно встает и тут же кидается солдату на шею. Плачет. Говорит, что холодно, что идти больно, что очень скучал… Наконец, Крот опускается на одно колено и задирает ему штанину. Рваная рана, оплывший кровью отпечаток собачьих зубов. Грегори только вздрагивает, когда наемник задевает укус кончиком пальца. И как он мог не заметить, что блондин тоже ранен? Кровь падает на снег… красное на белом. Ассоциация со сраной сказкой. Одним рывком Крот отдирает от смирительной рубашки второй рукав и перевязывает Грегори ногу. Грязно-белая ткань тут же пропитывается красным. Отвратительное зрелище. Крот видит там всю свою жизнь – в грязи да в крови. У Грегори все не так… потому он и не может бежать через лес наравне с Кротом. - Кристоф… Глупое имя, которым из всех ныне живущих его называют только мать и Грегори. Крот – наемник, солдат, который не боится ничего, разве что собак. Кристоф – человек, обычный, рядовой, ничем не примечательный. - Замолчи. – Солдат поднимает его на руки и несет. Руки Грегори беспомощно болтаются, голова откинута, как у покойника. А что еще остается? Бросить его здесь, на растерзание собак и людей, идущих по следу? Даже будучи наемником, Крот так и не научился главному – печься о себе. Пусть плечо болит, пусть кровь редкими каплями срывается на колени Грегори – черт с ним. Черт с этим всем. Главное уйти. Убежать. Было бы куда… Они идут. И это главное. Снег крупными хлопьями опадает на ресницы. Удивительно, как глаза беглецов еще не заледенели. Или так было бы лучше? Когда у тебя нет глаз, убегать уже нет смысла. Сквозь серенады ветра и хруст снега под ногами, Крот слышит тихий голос, совсем слабый, звуки, вырывающиеся из груди вместе с клубами пара, сейчас напоминающими ему переплетенные клубки змей. Они в ловушке. А Грегори тихо поёт.

Зима пройдет, И весна промелькнет, И весна промелькнет, Увянут все цветы, Снегом их заметет, Снегом их заметет;

В голове, такие же змеиные клубки воспоминаний. Холодно – осеннее утро – и Кристоф в одних штанах стоит у раскрытого окна и водит смычком по струнам. Полное отрешение. Его душа так легко обнажается с каждой ноткой и, кажется, что всё уже не так плохо. И тут всё рассекает голос, великолепный голос, достойный не загаженной кухни, где уже некуда ставить пакеты с мусором, а большой сцены, зала, полного восхищенной публики и оваций. Этот голос легко подхватывает слова песни, от которой Кристоф знал лишь мотив:

И ты ко мне вернешься – Мне сердце говорит, Мне сердце говорит; Тебе верна останусь, Тобой лишь буду жить, Тобой лишь буду жить.

А затем, извиняется и уходит. Сидит у себя в комнате, так долго, и плачет, прижав руки к лицу. А Кристоф беспомощно сползает на диван, в плен пропахших сигаретами и кровью простыней. - Не пой, не надо… - тихо просит Крот, понимая, что скоро слезы будут застывать уже на его лице. Слезы на лице, а кровь в венах.

Ко мне ты вернешься, Полюбишь ты меня. Полюбишь ты меня. От бед и от несчастий Тебя укрою я, Тебя…

- Хватит, Грегори, хватит! – Крот повышает голос и блондин тут же стихает, снова беспомощно откинув голову. Солдат несет его на руках уже с полчаса и вот, наконец, в снегу прорисовываются очертания зданий, давно заброшенных. Склад, сторожка, упавший телеграфный столб с бесполезно оборванными проводами, чуть прорисовывающиеся сквозь снег рельсы, давно ржавые. Наверное, беглецы выиграли хотя бы час или два отдыха под дырявой крышей. Крот укладывает Грегори на снег и осторожно толкает дверь. Не поддается. Должно быть, давно заперта, как снаружи, так и изнутри. Удар ноги. Поддается, только щепки разлетаются в разные стороны. Крот заносит Грегори внутрь. Там так темно, что он еле различает застеленную лежанку, ветхий столик, закрытый шкаф и маленький разбитый телевизор на тумбочке, расположенный так, чтобы его экран был виден из любой точки комнаты. Крот торопиться, так, словно у них нет и лишней секунды – куртку с Грегори, его самого на кровать, шинель и фуражку на пол, затем быстро к шкафу, в котором, к счастью, находятся свечи. Щелчок последней спичкой о коробок и комнату наполняет дрожащий желтый свет, такой тусклый, что по углам ютиться темнота. Грегори чуть слышно стонет. - Тихо ты… - бросает солдат, заворачивая Грегори в покрывало и опускаясь на край кровати. - Больно… - Тер'пи. Он ложиться рядом. - Холодно. И обнимает Грегори, прижав его спину к своей груди, как можно крепче. Лежат. Почти не дышат, ловят блики свечей на стенах. Окна забиты. Пахнет пылью, хочется спать. Кажется, кровь остановилась. - С Рождеством, Кристоф… - тихо шепчет Грегори, сжимая запястье Крота тонкими пальцами. - Что?.. - Я календарь видел, когда мы убегали… сегодня Рождество. - Меня не волнуют р'елигиозные пр'аздники… - бросает Кристоф, лишь бы только об этом не думать, но Грегори продолжает. - А помнишь… еще в школе… в 3-ем классе… Рождество? Помнишь, ты крепил звезду на вершину ёлки? – голос блондина вздрагивает. – А когда слезал с лестницы, упал. Помнишь?.. ты коленку разбил. И сказал еще что-то по-французски – ты тогда только перевелся в Йардеил. И наша учительница… ох, я забыл как её звали… но помню, что она всегда носила круглые очки… она протирала твою коленку йодом, а ты молчал и мы все думали – как же тебе не больно? – он усмехается сквозь слезы и, ощутив как напрягаются руки Крота, как меняется его дыхание, продолжает – а потом я слышал, как ты плакал в туалете… там… где тебя никто не услышал бы… помнишь, Кристоф? Наемник не отвечает. Его колотит хуже, чем от холода. В голове обрывки воспоминаний, детских, глупых… с тех времен, когда еще не надо было бежать, когда еще Бог не предал его, когда еще всё было хорошо. Задранная штанина, разбитые коленки, йод и испуганные взгляды других детей. И этот мальчик, слишком тощий, слишком бледный, со слишком длинными светлыми волосами. Грегори. И он, Кристоф, сын фармацевта и высокопоставленного военного, только что переехал из Монреаля. - Я… - начинает Крот и на секунду замолкает. – Я сказал тогда… "et ta sur"… это что-то вр'оде "твою мать"… - Аа… - протягивает Грегори и целует тыльную сторону его ладони. По пальцам Кристофа катятся слезы, такие горячие, почти обжигающиеся. - Знаешь, Гр'егор'и… - солдат будто немного задыхается. Он стискивает юношу так сильно, что из горла того вылетает испуганный вздох. – Ja t'aime. - Что? – блондин чуть приподнимает голову. – Что это значит? - Ничего. – Крот пихает Грегори лицом в подушку – Спи, – и идет к шкафу в надежде найти там хотя бы самые залежавшиеся сигареты. Организм настоятельно требует немного отравы для эмоций. Должно быть, уже глубокая ночь. Вокруг слишком тихо, даже для глухой, давно заброшенной сторожки. Дыхание Грегори почти не слышно. Крот вздрагивает от звука, с которым смыкаются его ресницы. Уже с полчаса он пристально смотрит на тень, идущую из шкафа. Должно быть, сказываются ночи без сна, но Кристоф готов поклясться, что обитатель шкафа схож с тенью собаки, медленно ползущей по стене. На гране сна и реальности, он смотрит на полоски безобразного лунного света, лижущие шкаф сквозь щели в забитом окне. В этот момент Крот ненавидит свет луны и с огромной радостью завязал бы себе глаза, лишь бы только не смотреть. Так тихо и темно – свеча уже не горит. И только тень медленно ползет. Крот, совсем как маленький напуганный ребенок, забивается под стол, сжимая в руках давно погасшую свечу. Он никогда не позволит себе выбраться отсюда и разбудить Грегори. Когда-то в детстве на одну из таких выходок мать сказала Кроту "помоги себе сам" и с тех пор, увидев что-то в своей комнате, он прятался в шкафу и там спал. Может это его воспоминание выглядывает из шкафа? Самый отвратительный из призраков… Кристоф всхлипывает и утыкается лицом в колено. Почему он вдруг ощутил себя таким беззащитным? Всё это – не более, чем его разыгравшаяся фантазия и многодневная усталость. За окном скрипит снег. Грегори видит палату в психбольнице, на которую он смотрит из коридора. А в палате Кристоф и собаки, мерзкие, ободранные шавки, худые, как скелеты, жадно вцепляются в его плоть. Глаза солдата стекленеют и закатываются, но всё же он еще жив. Смирительная рубашка, мягкие пол и стены – всё забрызгано кровью. Такой неестественно яркой, даже уходящей в розовый. Комната заперта, и Грегори может наблюдать за этим кошмаром лишь через маленькое решетчатое окошко. Как он не бьется о железную дверь, та не поддается, а собаки жадно растаскивают кишки и прочие внутренности Крота по палате, давясь ими, сдирая мышцы, разгрызая кости. Лицо Кристофа кривиться – не вериться, что он еще жив и всё еще чувствует… Грегори видит сон. Грегори слышит вой собак и резко просыпается. Сквозь забитые окна кое-как пробивается свет фонарей. На улице – шум, голоса, лай. В комнате, под столом сидит Крот, уткнувшись лицом в колени, закрыв голову руками. Его плечи часто вздрагивают, пальцы вцепляются в волосы каждый раз, как собаки снаружи подают голос. Беззвучным, кошачьим движением Грегори соскальзывает с кровати и обнимает Крота. Погоня здесь, совсем рядом. Они проходят в каких-то метрах от них, за ветхими стенами дома. Остается надеяться, что снег занес их следы и перекрыл запах. Наверное, их выслеживали по каплям крови, оставленным за ними дорогой по всему лесу. Только бы не нашли… Грегори на секунду представляет, как Крота отправят на съедение собакам, а его самого – людям. И он точно не знает, кто из них хуже. - Господи… - шепчет Грегори, беспомощно вцепляясь в Кристофа, словно тот и есть всесильный Бог, способный одним движением руки прекратить весь этот кошмар. – Иисус Христос, спаситель наш… помилуй нас… и не оставь нас в этот час… Крот резко зажимает его рот рукой. Несколько секунд полной тишины. Как в фильмах ужасов. Как в глупом кино. Только скрип снега снаружи, затем рывок – Крот выпихивает Грегори из-под стола и толкает под кровать, ныряет следом. Грегори прижат к стене спиной Крота. Здесь так пыльно, что они почти не пытаются дышать, боясь задохнуться. Здесь так темно и холодно, что они готовы поверить в то, что похоронены заживо. Грегори не видит ничего. Крот видит пол из-под края одеяла. Голоса совсем близко… кто-то дергает дверь. Грегори вздрагивает, вцепляясь в руку Крота. Крот шипит. В дом бьет светом и холодом. - Есть кто? – спрашивает мужской голос. - Кажется, нет, – отвечает второй, проходя в сторожку. Крот слышит, как скрипит пол и видит ноги перед своим лицом – берцы, почти как на нем самом, чуть присыпанные снегом. Наемника и солдата разделает какой-то десяток сантиметров. Кажется, даже сердце остановилось. Найдут-найдут… тогда Крота ожидает тесная комната без окон и чего-либо, кроме койки и параши, освященная лишь мигающей лампочкой, а того хуже смерть прямо здесь. Его скормят собакам или забьют штыками на ружьях, бросив то, что останется от его тела умирать от холода и потери крови. Но смерть уже давно перестала пугать Крота в отличие от мысли о том, что он больше никогда не сможет защитить Грегори… Нет. Только не так. Не здесь. Не сейчас. Крот вдыхает глубоко и медленно, беззвучно. Грегори дрожит. Мужчина резко, как в строю, поворачивается кругом и выходит из дома. Тихо скрипит дверь. И голос снаружи: - Гиблое дело. Пошли дальше. Несколько минут и всё стихает. Так тихо… ничего, кроме воя ветра и редких всхлипов Грегори. Крот даже примерно не знает, сколько времени – у него нет часов. Ударился циферблатом, разбил его. Но всё еще темно. После того, как преследователи ушли, Крот и Грегори словно потеряли сознание. Наемник помнил, как блондин плакал, дальше всё обрывалось, и он даже не предполагал, сколько времени прошло – несколько минут или целые сутки. Но сейчас это неважно. Их не нашли и они снова идут, теперь через поле. Метель почти что сбивает их с ног, но они не сдаются, потому что остановка обозначает для них – смерть. Кажется, что не пройдет и десятка минут, как их занесет снегом. Он – ледяной белый песок – сечет их лица, липнет к волосам и одежде, тает на коже. Грегори забрал из сторожки покрывало, чтобы хоть как-то защитить себя от холода. С головы Крота уже давно порывами ветра сбило фуражку. Пургой, как туманом, скрывает всё вокруг на расстоянии дальше полуметра. В белой дымке Крот уже не видит кончики своих пальцев на руке, вытянутой, подобно бушприту корабля, бороздящего морские просторы в шторм. - Кристоф, я больше не могу. – кричит Грегори, почти не слыша собственного голоса, тонущего в вое ветра. – Кристоф! – кричит он, замирая и оборачиваясь. Никого. Он один в окружении белой пустоши. Ничего, кроме снега. – Кристоф!.. Кристоф, где ты? Блондин кутается в покрывало и бежит туда, где, как ему кажется, он последний раз видел Крота. Его следы тут же заметает. Вокруг всё та же пустошь, как будто он так и не сдвинулся с места. - Крот! Тишина. Вой ветра. - Крот!!! Осмотревшись, он снова бежит, на этот раз, как ему кажется, обратно. Ничего. Пустота. Снег. - Крот… Кристоф… - шепчет Грегори почти неслышно и идет. Порывы ветра сносят его. Боль в ноге никак не утихает, и с каждой секундой безумец движется все медленнее и медленнее. Холодно. Страшно. Есть ли смысл бежать одному? – Пожалуйста… - он поднимает голову. Ему приходится щуриться, чтобы снег не резал глаза. В снежной пелене угадывается силуэт. Почти что мираж: вышка линии электропередач – ужасающая конструкция из стали – и маленький человечек, зацепившийся за её основание. - Крот! Крот! – Грегори бежит туда. Спотыкается, оставив на снегу несколько капель крови, но тут же вскакивает и продолжает путь. Короткие растрепанные волосы, шинель, развивающаяся на ветру, берцы, полностью погруженные в снег. Поворачивает голову, протягивает руку. С каждым шагом Грегори всё труднее идти, но всё же он тянется к Кристофу, с каждым движением приближаясь к цели. Их кончики пальцев разделяют считанные сантиметры. Крот боится отпускать ту руку, которой держится за столб. Еще немного. Их пальцы сцепляются. Рывок. И вот Крот уже прижимает Грегори к себе. Они заворачиваются в покрывало и опускаются на снег. Они оба знают, что когда метель закончится, их может замести снегом, но сил идти больше нет, а потому они просто прячутся под вышкой, закутавшись в плотное одеяло. Жить не зачем, но так хочется… - Мне страшно, Кристоф… - Грегори шепчет ему на ухо, согревая тёплым дыханием. – Но лучше здесь, так, с тобой. Знаешь… мне было так страшно, там, одному. Я всё время писал… и думал, что если я умру, хоть кто-то это прочитает и сможет понять. – Грегори говорит быстро, сбиваясь, редко делая паузы, чтобы дышать. - Мне было так больно думать о том, что я не с тобой. А ты так редко писал письма. Ты мне писал, что к Рождеству приедешь навестить меня, а потом снова пропадал и я боялся, что ты ушел. Я так называл смерть, потому что просто не мог сказать "Кристоф мертв". – На этой фразе его голос срывается, а пальцы сжимаются на плече Крота. - Хотя смерть совсем не страшная, если она не твоя, конечно. Я так скучал… я так хотел взять тебя за руку. Так скучал. – Губы Грегори легко скользят по виску Кристофа. - А ты писал, что летом приедешь. Календарь всё облетал и облетал. Я думал, это я такой плохой, что ты не хочешь меня навестить. Я так ждал, так верил в какие-то сказки, а потом понял, что до тебя какие-то километры, и я даже могу пытаться дозвониться на номер, который ты оставил. Но ты не отвечал. У меня по ночам болело сердце, и каждую ночь я думал, что не доживу до утра. – Грегори бредит, почти, как наркоман, говорит то, что держал в себе целый год, пусть оно и выходит абсолютно бессвязным. - Осенью ты написал, что может быть… но я порвал все твои письма, а потом собирал их из обрывков. Я думал, что это финал… но теперь всё. – Грегори целует его. Губы блондина такие холодные, но Крот вцепляется в него, стискивает так сильно, будто кто-то пытается отнять. И Кристоф так рад, что Грегори не видит его слез, стекающих по щекам… он признает свою вину и не может найти ничего в своё оправдание, но блондин этого и не просит. Они целуются так долго, что на некоторое время даже забывают о том, что вокруг метель, о том, что их ищут, о том, что они на самом деле могут и не дожить до утра. Город встречает их ранним, еще темным утром, грязью и гололедом, неприветливо смотрит выбитыми глазами окон и еще зрячими фонарями, слушает их мерные шаги и хруст снега под ногами. И кажется, будто каждый человек, спящий в своей квартире, за своей дверью – враг, как в каком-то фильме, способный превратится в того, кто вернет их на место. Глупый город. Бесконечно огромный. Знакомый, но такой чужой. Грегори не ходил по этим улицам уже больше года. Крот был здесь буквально вчера. - Холодно. – Блондин пытается согреть руки своим дыханием и пугливо озирается. Наверное, со стороны они выглядят странно: Грегори – в рваной одежде, изможденный и бледный, с отросшими спутанными волосами и темнотой, залегшей вокруг глаз; и Крот – в шинели и солдатских ботинках, похожий на офицера времен Второй Мировой. Ходить по городу в таком виде все равно, что нарисовать у себя на груди мишень, центром которой будет сердце. - Дома еще осталась твоя одежда, – отвечает Крот, глядя под ноги. - Тогда отведи меня домой… я не помню дороги. Грегори осматривается и садится на лавочку у остановки. В разные концы улицы тянутся узкие блестящие полоски трамвайных рельс. - Я тоже. – Кристоф садится рядом и по привычке тянется за сигаретами, но карман пуст. Надо будет купить, если по дороге попадется хотя бы один круглосуточный ларек. - И как? - По тр'амвайным р'ельсам. – спокойно произносит Крот, изучая лист с маршрутами. В ответ Грегори только хмыкает и как-то странно улыбается, глядя на выложенную брусчаткой мостовую. На вопросительный взгляд Кристофа, он поднимается с лавки и вытягивает руки, ловя редкие снежинки. - А раньше мы с тобой гуляли ночью по трамвайным рельсам. От дома до порта. Помнишь? - Догулялись… - бормочет Крот, встав на ноги. И они идут. Вдоль кольцевой дороги. Мимо заводов, даже ночью выбрасывающих в небо клубы черного теплого дыма. Их путеводные звезды – отблески на рельсах и бесконечно мигающие лампы светофоров. Сворачивают вглубь города, с каждым шагом всё больше отдаляясь от такого надежного и безопасного леса. Грегори идет по рельсам, расставив руки, как канатоходец, как маленький ребенок по самому краю тротуара. За время, проведенное взаперти, в тесной клетке с мягкими стенами и горькими лекарствами, он разучился держать равновесие. Но сейчас, свобода ударила в голову не хуже любого наркотика и потому он с удовольствием догоняется грязным холодным воздухом ночного города. Крот идет вслед за ним, между рельсов. В городе неспокойно, и сейчас он даже жалеет о том, что не умеет, как настоящий крот, зарываться в землю. Хотя где здесь земля – один асфальт, да брусчатка. Но иногда ему все же кажется, что он готов сделать даже это. Он надеется только на одно – на то, что у дома их не встретят люди в форме. Как глупо и опрометчиво идти туда, но, по сути, идти больше некуда, хоть и есть зачем. Грегори смотрит в небо, Крот на кровавое пятно чуть пониже его колена. В глазах других людей, они – преступники, психи, а для кого-то может быть даже герои. Но героев не любят, потому что немногие способны на такие ночные прогулки по трамвайным рельсам. Люди хотят жить спокойно, без борьбы, без войн и революций. Без Сопротивления. Если их найдут, то убьют, скорее всего. И наверное, это будет очень справедливым наказанием за их вечные "прогулки по трамвайным рельсам". - Ты стал так много молчать… - Кур'ить хочу, – односложно бросает Крот и тут же видит пятно света на ночной улице. Небольшой ларек с сонным продавцом. Грегори стоит в стороне, пока Кристоф выгребает мелочь из карманов и покупает пачку самых дешевых, самых паршивых сигарет. Он не знает, как протянул без курения целую ночь, а ведь когда-то хотел бросить, но потом не увидел в этом смысла. Короткая вспышка зажигалки – в два раза дешевле пачки сигарет – и глубокая затяжка. Дым немного дурманит, ровно настолько, чтобы перестать дергаться, как параноик, от каждого неожиданного звука. - Я всё спросить хотел… - Ну? - Расскажи про этот год. Где ты был? Здесь? В ответ Кристоф только мотает головой, медленно выдыхая дым. Как не хотел он затрагивать этот вопрос. - В Канаде. - И почему решил вернуться? В голове Крота тут же, как на шарманке, проигрывается череда воспоминаний. Тусклый свет сквозь грязное окно. Выключенный телевизор. И стопки ненаписанных и не отправленных писем. Вокруг одна грязь, на которую смотреть-то даже противно. Ночью – бутылка. Утром – похмелье. Единственный способ забить боль. И единственное светлое воспоминание – мятая фотография Грегори, большая часть времени перевернутая белой стороной наверх. Усталость. Бессонница. Кристоф ждал ответа, ждал звонка, но не проверял ящик и со временем перестал подходить к телефону. Всю зиму, всю весну и лето. Других надежд у него не было. А еще Крот помнил дождь, бесконечный дождь и никаких изменений, в то время, как синоптики ежедневно обещали жару. Впрочем, в его уголке всегда было и сухо, и тепло. И так одиноко. К середине лета сломалось даже радио. Мир за стеклом жил, но Кристоф никогда не смотрел дальше засохшего цветка на подоконнике и стакана на своем столе. Как он ни старался, ему не удавалось отделаться от мысли, что теперь так оно и будет, год за годом. Лето подходило к концу. Но что-то будто держало здесь. Страх того, что все его письма уходят никуда, что Грегори мертв. Гораздо проще было хранить надежду. Осень промелькнула, почти не отложившись в памяти, и с первым снегом Крот сорвался с места. Последняя надежда умерла. Лето кончилось слишком давно. - Я ведь обещал пр'иехать. За тобой. – Голос Крота звучит так спокойно, но, наверное, он никогда не простит себе этот год. В квартире пусто. Ни души. Должно быть, еще не выследили. Кристоф велел Грегори ждать его в подворотне и, если Крот не появиться в ближайшие несколько минут, бежать. Наемник выглядывает в окно и, поймав взгляд Грегори, машет ему рукой. Отсюда блондин больше напоминает бездомного мальчишку, такого маленького, что его можно передвигать пальцем, как фигурку настольной игры. Крот гонит из головы такое сравнение. Пока Грегори считает ступени лестницы, Кристоф ставит чайник. В коридоре загорается свет, и Крот тут же кидается туда, чтобы его погасить. Блондин быстро понимает почему. Их квартира должна быть пуста. Кристоф задергивает все шторы и закрывает дверь на все замки, обдумывая пути отступления по карнизам или через крышу. Грегори зажигает свечку и уходит в ванную. Крот обессилено падает на кровать и тут же теряет связь с реальностью, подобно солдату, заснувшему на посту. - Кристоф… Тепло. Знакомый запах. Одеколон. И чай, черный. Что-то такое родное и приятное, похожее на детские воспоминания. Как же давно это было… - Кристоф. Теплые пальцы скользят по лицу Крота, от виска к подбородку. Он приоткрывает глаза и различает в темноте силуэт. На Грегори брюки, теплый черный свитер и пиджак. Вся грязь и кровь с его лица смыты. Его волосы осторожно уложены назад. Улыбнувшись, он протягивает Кроту чашку чая. Крот моргает. Грегори стоит у окна, заглядывая меж занавесок, затем резко оборачивается. На нем брюки, теплый черный свитер и пиджак. Его волосы неосторожно обстрижены дрожащими руками. Его лицо – лишь бледное подобие лица настоящего Грегори, того, который сказал "Сопротивление будет жить". Всё было только сном. Они снова бегут. - Под окном несколько машин… - шепчет Грегори и кидается в коридор. Крот за ним. Нацепляет шинель и зачехленную лопату поверх. Блондин одевает заранее подготовленное пальто, целый год пылившееся в шкафу. Кристоф пихает Грегори в руки сумку, собранную еще вчера утром – деньги, документы, пистолет и блок сигарет. Этакий тревожный чемоданчик. - Вашу мать… - шепчет Крот, кое-как попадая ключом в замок. Они бегут по лестнице, с пятого на первый. Нажатие кнопки. Холодный воздух в лицо. Грегори бросается направо, но там люди. Кристоф цепляет его под локоть и тянет налево. Бежать, неважно, куда и зачем, лишь бы подальше от них. Блондин неуклюже скользит по льду. Они сворачивают в гаражи, через двор к узкому проходу между домами. Только снег хрустит под ногами. Грегори тяжело дышит – его тело отвыкло от погонь и побегов. Свет большой улицы бьет в глаза и на секунду Кроту кажется, будто он ослеп и будто бы на них направлены прицелы тысяч винтовок. Одновременное нажатие тысяч курков. И всё. Бежать уже не надо. Крот открывает глаза. Пустой проспект, за день пропускающий через себя немыслимые потоки машин. Рыжие медузы фонарей. И неестественное небо, на котором уже много лет не видно звезд. И это ничтожное великолепие ослепило Крота?.. - Пошли. – Грегори мотает головой, и они перебегают проспект. В голове Кристофа мелькает секундное воспоминание. Лето. Они с Грегори пьяные стоят по ту сторону дороги и Крот кричит, пытаясь перебить шум машин, что спорит с Грегом на тридцать баксов, что перебежит проспект. И Грегори сначала, смеясь, соглашается, а потом за рукав оттаскивает Кристофа от края дороги. Спустя какой-то десяток минут они идут до надземного перехода, крича на всю улицу "Viva la Resistance!". Глупо. Весело. В прошлом. Они сворачивают в сквер и, перебравшись через сугроб в половину их роста, идут по бледной импровизации леса. Кажется, что с того момента, как они пробирались к сторожке прошло не несколько часов, а долгие годы. - Куда дальше?.. – Грегори опускается на заснеженное бревно. Крот закуривает. - А хр'ен его знает. – Наемник опускается рядом и бесцельно провожает взглядом смесь дыма и пара, вырывающуюся из его давно уставших сопротивляться легких. Молчат. Кристоф курит. Грегори пытается отдышаться. - Найдем, – говорит Крот, наконец, когда блондин уже забыл о том, что спрашивал о чем-то. Окурок летит в снег и тут же скрывается под ним. Беглецы поднимаются на ноги и, подавляя озноб, идут по парку, полностью доверившись своим глазам. Куда-нибудь выйдут. А куда – не так важно. К окраинам, к вокзалу или порту. Если что, они готовы пешком пройти всю страну. После года, проведенного в клетке, на многое готов, лишь бы туда не возвращаться. Доигрались со своим la Resistance. Кристоф сплевывает и на несколько секунд закрывает глаза. А ведь все так хорошо начиналось и, наверное, если бы не был привязан к Грегори так сильно, то смог бы во время остановиться. На секунду Крот задумывается о том, что надо было остаться в квартире, отвлечь преследователей и дать Грегори убежать. Но уже через мгновение Кристоф мысленно усмехается своей наивности – бывший лидер сопротивления никогда не смог бы выжить без него. Он бы просто свалился в ближайший сугроб и умер там от собственно бессилия. Или это Кроту просто хочется так думать? - Знаешь… - тихо шепчет Грегори. - А мне там иногда думалось… может мы просто оба сошли с ума? И на самом деле ничего этого не было. Или я один сошел с ума, и тебя не было… - Чтоб ты сдох. – смеется Крот и снова закуривает. Светает. Небо розовеет и через пол часа уже приобретает здоровый синий оттенок. Снег хрустит под ногами, вяло осыпается сверху крупными хлопьями. Холодно. Парк уже давно сменился улицами. Редкие прохожие – потенциальные противники – начинают выбираться из своих нор. Кристоф уже давно не считает их людьми, а квартиры – домами. По дорогам пошел, пусть и очень редкий, но ежедневный круговорот машин. - Людно, – выдыхает Крот, выкуривая последнюю сигарету из купленной ночью пачки. Грегори тянет его за рукав. - Пошли. Я знаю, где сейчас пусто. Понятно без лишних слов. Идут. Замерзшие, измотанные, они даже задуматься не могут об остановке. В головах так пусто, и это даже радует. Без лишних мыслей проще идти. Всё происходящее вокруг – не более чем констатация фактов. Подземный переход. Аллея. Спуск по лестнице. Дорога, за которой пейзаж резко меняется: Бледно-голубое небо плавно перетекает в колыхающуюся поверхность воды. Корабли лениво покачиваются на прибрежных волнах. Залитый асфальтом берег огражден низкими столбиками, с натянутыми меж ними цепями. Тихо. Спокойно. Как когда-то, в прохладные летние ночи, когда они с бутылкой вина на двоих, сидели на берегу и молча смотрели в даль. Везде, на каждом шагу эти глупые воспоминания. Нерешительно двое проходят по набережной и останавливаются, завороженно глядя на бледные разводы у границы воды и неба. Восход. Солнечный диск медленно, казалось бы, почти не двигаясь, выкатывается из-за линии горизонта, разливая красный, рыжий и желтый цвета, цвета их несостоявшейся революции. Они плавно растворяются и, сливаясь с голубизной неба, перетекают в розовый и фиолетовый. Солнце взойдет уже совсем скоро… эта бесконечная ночь наконец закончится и завтра всё это станет неважно. Ни лес, ни снег, ни погоня не будут играть какой-то роли в их жизни. Всё закончилось. Они уйдут отсюда, чтобы никогда не вернуться. Этот город, их дом, трамвайные рельсы и порт. Они больше никогда их не увидят. Солнце поднимается всё выше и с каждой минутой на него всё труднее смотреть. Крот ставит ногу на столбик ограждения и, достав новую пачку, закуривает. Дым выходит из легких, отравляя невинную чистоту сегодняшнего утра. Грегори улыбается так, как он должен улыбаться, как улыбался настоящий Грегори. И становится неважно то, что его волосы острижены кое-как, что его лицо неестественно бледное, а щеки впали. Можно успокоиться и идти дальше. Они не проиграли. Но и это тоже неважно. Можно забыть всё, что было здесь. Ночь закончилась… Крот курит, глядя на зависшее у горизонта солнце. Грегори смотрит на него и улыбается. - Ja t'aime. Это переводится как "я люблю тебя". Их не найдут в этом городе. Уже никогда.

30 ноября 2008 Москва