Невосполнимая потеря

Это шепотки за спиной. Это кровь на руках. Это безумная жажда. Это удивленное презрение даже к тварям ночи. Это жизнь Дина Винчестера. Он приполз весь в грязи к той единственной, кто примет его любым. Упал на заднее сиденье и залил перекисью свежие раны. Дин привык, он не жалел. Не жалел, что в двадцать пять волосы с проседью, а тело в шрамах. Не жалел о выбранном пути, об угробленной жизни. Не жалел, что друзья отворачивались от него, что не разговаривал с отцом уже несколько месяцев. Ни о чем не жалел Дин Винчестер… разве что о паре неудачно брошенных фраз. Дин откинулся на сидении, сжимая зубы. Жизнь не пронеслась калейдоскопом картинок, он точно знал, что не умрет. Дин строил планы. Сначала к Бобби — залататься; потом к Элен, потому что старик слишком легко читает содержимое голов любого из Винчестеров. Дин не мог позволить вмешательства в свои планы, потому что они много грандиознее того, о чем он разрешал себе думать в этот момент. Значит, в бар. Бар у Элен для Дина стал пристанищем давно. Джон привел его туда, когда вместо привычного “Да, сэр” услышал шипящее “Да пошел ты!”. Дин тогда ощущал злую свободу действий, а сейчас чувствовал, как хозяйка бара изредка бросает в его сторону взгляды, цепко оценивает степень опьянения или увлеченность очередной теорией. Она сама мать и докладывала Джону, как там его единственный сын. Дин пил и единственным себя не считал. Значит, в бар. Сейчас, когда кровь пропитала рубашку под кожанкой, а джинсы изорванными нитками впитывали грязь, пот и проливаемый на них антисептик, Дин чувствовал удовлетворение от понимания того, что будет делать дальше. Он закрыл глаза и потерял сознание в своем единственном доме — черной “Шевроле”, отогнанной с трассы на глухую проселочную дорогу. *** В баре у Элен охотники шептались о своих делах. Музыкальный автомат хриплым голосом умершей звезды уговаривал прийти таким, какой есть, о барную стойку стучали пивные бокалы, за окном лил дождь, вторя хриплым проникновенным клятвам быть безоружным. Официантка покачивала бедрами в такт мелодии. Никто и головы не повернул к распахнувшейся на мгновение входной двери, впустившей влажный воздух улицы и очередного посетителя. Только официантка тут же подошла к дальнему столику, выбранному уставшим охотником. — Пиво? — достав блокнот, спросила она. — И крекеры. — И крекеры, — подтвердила официантка, убирая блокнот в задний карман. Казалось, ничего особенного не произошло, все в баре продолжали заниматься своими делами; пиво лилось в бокалы, музыка лилась в пространство, но пальцы заказавшего пиво и крекеры охотника дрожали, когда он достал из-за пазухи массивный блокнот. Он напоминал дневник его отца, но был почти полностью посвящен более узкой тематике. Потертая кожа, торчащие отовсюду листки, следы давно засохшей крови на страницах — именно так выглядел труд жизни Дина Винчестера, и сегодня он открывал его трясущимися руками, не веря, что наконец-то нашел. Пальцы плохо слушались, повязки стягивали недавно зашитые, но все еще болезненные раны — плата ведьме за самую ценную информацию, какая только могла понадобиться Дину Винчестеру. Единственную, за которую он мог оставить кому-то жизнь. Бутылка и крекеры, косые взгляды; музыкальный автомат сменил пластинку, и теперь пространство знало, что он хуже других в том, что дается ему лучше всего. Дин был согласен, в общем-то. Он проследил пальцами драгоценные строки. Переписал с вложенной бумажки в дневник необходимые ингредиенты и возрадовался, что этот ритуал не требует слов. Ему не давались слова. Элен за стойкой бара хмуро протирала стаканы, переговариваясь с дочерью. Дин посидел еще часок, заказал дополнительные крекеры и ушел, чтобы вернуться через день. И еще через день. Было бы проще позвонить отцу, но Дин не мог. Слишком многое между ними треснуло. Надавишь — и разрушится окончательно. Дин почти неделю околачивался в баре Элен. Съел весь их запас крекеров, цедил пиво, жевал чипсы, листал страницы собственного дневника и тратил всю мелочь в музыкальном автомате. Джон явился вечером четвертого дня. Пыльный, побитый, твердый как все камни западного побережья. Он не спрашивал — осматривал Дина пристальным взглядом. Наверняка отмечал каждую ссадину. Спросил, что нужно сыну, и тот протянул список. Они так же сидели у Бобби много лет назад, когда отец смирился спустя шесть лет поисков. Джон был в крови очередного монстра, в его глазах ясно читалась расчетливая и холодная ненависть, он уже все обдумал и обвинил в смерти Сэма желтоглазого, потому что не будь его — не было бы охоты. А не будь охоты — был бы Сэм. Дин никого, кроме себя, не винил, в смерть не верил и с отцом не соглашался. Их пути разошлись. Джон оставил сыну свой дом — «Импалу» — и уехал мстить, взяв с Дина обещание, что тот обязательно позвонит, если потребуется помощь. Конечно, Дин никогда не звонил. Не позвонил и когда помощь действительно понадобилась. Будь его воля, Дин обошелся бы вообще без отца, но это заняло бы слишком много времени, а он рисковал опоздать к грядущему новолунию и сойти с ума к следующему. Поэтому — бар Элен и его заботливая хозяйка. На седьмой день крекеров и пива Джон притащил мешок, свалил его на стол перед сыном и косыми взглядами других охотников. Молча коснулся плеча Дина, слегка сжал в этом его вечном скупом жесте поддержки и ушел тихо ступая, как может лишь очень опытный охотник. Дин кинул десятку на стол, взял мешок и, не в силах выждать, дать отцу времени уехать, вымелся из бара как мусор метлой. Невыносимость напоказ расслабленных спин словно бы не прислушивающихся и не приглядывающихся охотников, гнала его резвее стрельбы по пяткам. Дин чувствовал брезгливость шепотков о себе, слышал обрывки слов, знал лучше каждого, что гоняется за ветром по дороге, залитой кровью. На парковке он не успел сесть в машину. — Давно не виделись, Дин. — Давно… — Собственное имя показалось чужим. Его не часто звали. Отвык. — Как твои дела? — А чего в баре не спросил? — Будто ты не знаешь, — Джон хмыкнул. Дин знал. Конечно, знал. Кто ж не знает, что у стен есть уши, а если ты эти уши еще и видишь за соседними столиками, то глупо предполагать, что они глухие. — Мои дела не настолько плохи, чтобы о них нельзя было спросить прилюдно. — Правда? — Джон помолчал недолго, может, надеясь на ответ, а может, потому что не мог говорить и прикуривать одновременно. Хмыкнул, щелкнул зажигалкой и дальше молчал — делая первую затяжку, заставляя красную искру на самом кончике сигареты расползаться ярким угольком, и выпуская густой дым в прохладный воздух, и закашливаясь недолеченной простудой. — Как посмотреть. Джон еще раз затянулся. Его лица в такую пасмурную ночь было не разглядеть, спасибо еще дождем их не поливало под удушливые разговоры. Дин и так давился дымом, воздухом, словами, которые все никак не мог сложить в предложения и высказать уже наконец. А Джон просто докурил, глядя на сына, развернулся и ушел. И вряд ли он не знал, что не так давно Дин отпустил ведьму, пообещавшую ему помощь. И уж тем более он знал, что та его обманула, после чего жестоко и долго за это расплачивалась. Среди охотников даже поговаривали, что в городок, где нашли ее труп, нагрянуло ФБР, чтобы помочь с поимкой маньяка. Дину плевать, он нашел другую ведьму, и та уже приложила все мыслимые силы, чтобы помочь ему. Вот чего Джон наверняка не знал, так это того, что вторую ведьму Дин не убил, но обставил все так, что охотники обмусоливали уже два случая из “своих” с пометкой “чересчур”. Да, Джон не знал наверняка, но догадывался и явно имел свой взгляд на поступки сына. Взгляд, который озвучивать не собирался. Они достаточно сказали друг другу тогда, у Бобби. Ночной воздух холодил кожу, давал возможность отдышаться, а фигура отца быстро растаяла в чернильной тьме. На самом деле Дину хотелось окликнуть его. Поделиться невиданной добычей, поделиться собственной надеждой, рассказать, как близок он к цели и что готовит не банальный ритуал призыва… Вот только отец остановит. Подумает, что Дин окончательно двинулся. Что все эти сказки о жестокости Дина Винчестера как охотника — не завистливые пересуды, а основанные на реальных событиях опасения. Нет. *** О, да. Это оказалось трудно. Дин снова лил собственную кровь, прямо как тогда, у ведьмы. Лил не жалея, но аккуратно. Ему потребуется чистое сознание, все самообладание… черт знает, что еще. Все. Все, что можно взять у себя. Ведьма говорила, что лезть за завесу небезопасно, если выражаться как детсадовцы, и нахер не надо, если с применением чувств. Но раз Дину надо, то надо. Она даже спорить не стала, только сказала, что переживет он призыв или нет — зависит только от него. Горячий чай в термосе, шоколадка и плотный почти домашний ужин на заднем сиденье. Ни грамма алкоголя в алкоголь, уже давно плескавшийся в венах. Дин хорошо выучил урок и стоял посреди лесного “хрен знает где” трезвый, с дробовиком в руках посреди обширно разбросанных охранных знаков. Он давно не боялся темноты — он точно знал, что в ней страшного. Под ногами поганки и мухоморы, непонятные цветы. Дин шел кругом; по вене, мимо локтя к запястью, по пальцам и на землю лилась кровь — так вырастали цветы новые. Отсчитав дюжину кругов, Дин остановился. Покачивало. Минуты текли сквозь пальцы, выливались в часы, тянули терпение и благоразумие, оставляя Дина в луже отчаяния. Он слишком сильно надеялся на успех. Спустя девять лет бесплодных поисков и не приносящих никакого результата ритуалов, Дин все еще надеялся… В неровном свете огонька зажигалки он полез в дневник — сверяться. В глубине души он знал, что все сделал верно, но, не желая принимать очередную неудачу, жаждал допустить ошибку. Все верно. Сжав плотно зубы Дин охнул. Зажигалка погасла, но он все еще отчетливо видел буквы. Вокруг все изменилось. Незримо, неощутимо, непонятно, но изменилось. Казалось, каждый листок наполнен светом, каждый ядовитый гриб сверкает люминесцентной шапкой, как в ухоженном саду, усаженном светодиодными фигурками. Нереальность, но не такая, к какой Дин привык. Никаких клацающих зубами монстров; хоть магия и основывалась на крови, она несла с собой такое ощущение покоя, что Дину на миг стало все равно — да хоть бы и не получилось ничего. Не жалко сгинуть с таким легким сердцем. Дневник в кожаной обложке тяжким грузом в руках тянул к земле, Дин мельком опустил взгляд. Испещренные кривым почерком страницы, выдранные куски газет, скрепки, фотографии. Он бездумно потянул за уголок одной — их самая последняя. На ней Сэм не улыбается; он хмурый подросток, которому вся их жизнь поперек горла, на его плече рука старшего брата, готового идти туда, куда укажет отец. Дина как холодной водой окатило, и ведьмин круг загорелся чуждым светом. Из искр, из лунного света, из лесного запаха, из только проступающей росы — тело Сэма ткала сама природа вокруг, а магия такой силы, какую мог ощутить даже Дин, вкладывала в это тело то, что похитила давным-давно. Возвращала то, что отняла. Дин не требовал в этом обряде вернуть ему его маленького братишку, вернуть им общее детство, вернуть потерянные годы и залечить раны. Нет, Дин жаждал не вернуть, но обрести. По натуре не умеющий жалеть о чем-либо, Дин не хотел вернуться назад и исправить. Нет, он хотел сделать шаг и повстречать того, кого потерял, узнать, какой дорогой прошел он. Все это объясняла Дину ведьма. Описывала слишком высокие материи и сомневалась в успехе. Свет сосредоточился в центре сотканной фигуры, на секунду ослепил и погас. На твердую землю опустились ноги в странной обуви. Напротив Дина стоял незнакомый молодой человек, смутно напоминавший его брата, смотрел спокойно и отстраненно. Молчал в плену призывного круга и не собирался оправдывать чьи-то ожидания. Дин не меньше ведьмы сомневался в успехе. Тот, кого Дин призвал и кого пока что очень боялся признать Сэмом, оглядывался по сторонам, смотрел себе под ноги, пытался сделать осторожный шаг, но чувствовал барьер, так похожий на обычную дверь между мирами. Вот только настоящая дверь должна возникнуть сама, без помощи человека. Магической ли, не магической — не важно. А этот круг, хоть и чистой воды ведьмин, не пускал существо из другого мира за свои пределы. Круг должен был разорвать человек. И этот человек колебался. Волны русых волос, не длинных и не коротких — Сэм еще в четырнадцать не хотел походить на юного морского котика с ежиком и выправкой уже настоящего бойца. Дин думал, что Сэм и дальше упорствовал бы на эту тему. На любую. Его взгляд живо метался по окружающим деревьям, задерживался на знаках, оберегах, но не на Дине. Казалось бы, Сэм просто его не видел, но опытный охотник всегда заметит легкую дрожь, неуловимую взглядом — только чутьем, — ту, что выдавала загнанного зверя. И что дальше? А правда, что?.. У Дина не было ответа. Ни в глубине души, ни в голове. Он только сейчас заметил, что вся надежда на успех была несвойственной ему мечтой, а на самом деле он не допускал даже мысли, что однажды найдет Сэма. И теперь, когда тот стоял перед ним, уже не мальчишка и, вероятнее всего, не человек, Дин смотрел на него и не знал, что делать. Путей два. Убить или оставить в живых. Их всегда два. — Зачем ты призвал меня? — Тот, кто должен быть Сэмом, прервал размышления Дина вопросом, которым неплохо было бы задаться и виновнику всего происходящего. — Я… — И что “я”? Что Дин хотел этим сказать? Что он вообще хотел сказать? — Откуда ты знаешь мое имя? — спросил Сэм. А это был он, Дин спустя пару фраз всем существом чувствовал, что это его брат. Не знал как, но ощущал. — Я… — И снова Дин не смог сформулировать словами хаос своих мыслей. — Даже я его не знаю. Мне нет ходу в ваш мир. — Голос Сэма звучал в меру строго, немного обиженно и довольно дружелюбно. Дин любовался им, отмечал, каким красивым стал его брат, и не хотел слышать тихой просьбы: — Отпусти. Ножом под ребра, ржавым тупым лезвием со всей возможной болью отозвалось это слово. Дина многие просили. Это просьба того, кто понимает, зачем его поймали. Это просьба того, кто хочет жить. — Сэм. Тебя зовут Сэм. — Дин произнес это и на душе стало спокойно. Вот зачем. Именно об этом Дин мечтал — снова увидеть брата. Глупая мечта, родом из детства, но Дин ею жил. И ради нее прошел слишком сложный путь. Не все ли равно, что будет дальше, если ты получил желаемое? — Я так скучал, Сэмми. — Дин сам сделал шаг в круг, разрушая его защитные силы, ослабленные уже озвученным именем. *** Это глупо. Они как герои пошлой фэнтезийной комедии. Дин, вцепившийся в руль, словно в спасительный круг, и Сэм в тряпках, будто украденных из костюмерной где-то в Голливуде, и взглядом растерянным и детским. А из колонок пророческим воплем доносилось “я на дороге в ад”. Кто Дин такой, чтобы спорить? — Неправда, это дорога к Спрингфилду. Нелепо. Этот чужой совсем Сэм отвечал на некоторые фразы звучащих из колонок песен, глазел в окно и игнорировал само существование Дина. Разговор у них не клеился еще с тех пор, как… сразу. Дин ступил в круг и прижал к себе своего брата, осознавая полностью, что от того уже могло остаться не так много, как хотелось бы. И намного меньше, чтобы оставить жизнь идиоту, призвавшему из-за завесы того, кто уже больше фейри, чем человек. Дин хотел не этого. Не знал чего, но не этого. Ослепило фарами встречной машины. Резко, больно по недосыпу, Дин отвернулся и успел заметить, что Сэм смотрит на него, но тот быстро спрятал взгляд. Спрятать-то спрятал, а вот таиться не стал. — У меня нет братьев. Никого нет. Есть наставница, она никогда не была в мире людей. Есть друзья, кто-то из них мечтает преодолеть завесу, кто-то знает того, кто преодолевал. Мы мирный народ. Отпусти меня… Сэм уже говорил нечто подобное. Почти сразу. Дин ждал последнего вздоха, глядя в болотного цвета глаза, а те расширялись в удивлении, нежные губы приоткрывались, и Дин узнавал своего Сэмми. Но эти губы почти сразу поделили мир на “мы” и “вы”. И они с Дином оказались не на одной стороне. Сэм ждал. Теперь смотрел непрерывно, а Дин смотрел на дорогу. — Я не связывал тебя никакими заклятьями. Иди. Может, Дин и не связывал, но только потому что не умел. Ведьма тоже не умела. Когда он выспрашивал у нее подробности обряда, она спрашивала, сколько лет было похищенному мальчику и сколько лет прошло. Дин неохотно отвечал, а она с тем же энтузиазмом призналась, что то переходное существо, которое охотник собирается выдернуть из-за завесы, вряд ли вспомнит его и уж тем более не останется рядом. Она не знала большего. Дину большего и не нужно было. Он почему-то верил, что Сэм останется Сэмом. Что никакое чудовище не сможет изменить его душу, а остальное не важно. Вот только он не был готов выглядеть в глазах Сэма этим самым чудовищем. — Я не могу, — спустя очень долгое молчание признался Сэм. — Не умею. — Тогда сиди и слушай музыку, — а что еще Дин мог ответить? Отвернувшись к окну, подперев подбородок кулаком, насупившись так неуловимо знакомо, Сэм едва слышно буркнул в стекло: — Это не музыка, а издевательство. Больно по сердцу резануло узнаванием, таким очевидным признаком схожести, тем, что заставляло свято верить в неизменность главного, того, что делает определенного человека тем самым определенным человеком. Дин не знал, что ему нужно, потому довольствовался полученным и не смел желать большего. В пути они провели сутки. За это время Дин собрал в своей голове новый план, отключил телефоны в окно об асфальт и свернул с шоссе. Спрингфилд. Один из сотен в Америке. В этом Дин с отцом и Сэмом охотились и по всем правилам охотников охотиться в нем второй раз совсем не стоило, но он был маленьким, Сэм тем более, а отца здесь нет. И искать их здесь не станут… *** Мотель. Но не паршивый, а такой, семейный. В таких живут, пока не подыскали постоянное жилье. Дин оформился под свежей личиной, не свойственной ему. Сэма назвал своим братом, и его документы никому не понадобились. Это был маленький городок, здесь не верили не только в тварей ночи, но и в маньяков, а, может быть, и в грабителей. Маленький, благополучный городок… Сэма никто не увидел в предрассветном сумраке, а утром Дин купил ему нормальные шмотки. По привычке на ближайшей распродаже и за наличку. Дин не рисковал платить левыми кредитками, но и имени своего никому называть не хотел. По возвращении в номер Дин застал ту же картину, что и уходя — красивый парень в странных тряпках завороженно изучал все подряд осветительные приборы в помещении и то и дело наведывался в ванную пощупать воду. Дин боялся спрашивать, что там за завесой и почему Сэма так интересует простое электричество. Сэм же не спешил просвещать его за просто так. *** Сэм не бежал, не пытался убить и не помнил Дина. Он прекрасно знал, что такое электричество, что воду нагревает бойлер, как починить розетку и вскрыть дверной замок. Он выглядел обычным студентом в футболке и веселенькой зелено-синей рубашке, если не смотреть ему в глаза. В глазах его отражался другой мир, глубоко в них — магия из-за завесы, сила и непринятое решение. Они жили в том семейном мотеле уже неделю, Дин съездил за своим личным кладом — наличкой, пришедшей почти честным путем. Он копил как раз на этот случай. Почему-то Дину всегда казалось, что если он найдет Сэма, то ему придется сложно. А когда сложно, лучше если с деньгами будет не так же. Приехав обратно в мотель, Дин застал мирно щелкавшего каналы Сэма. Он не сбежал, он по-прежнему игнорировал существование призвавшего его охотника и делал это так красноречиво, что понял бы и столб. Дин столбом не был, он понял. Переночевал в машине — больно тяжело ему давалось это понимание. Тяжелее с каждым днем. Дин и правда не знал, что натворил. *** — Я хочу есть, — Сэм заявил это, глядя на сочный чизбургер и колу, которые Дин положил на стол перед ним. — Эм… — Не это. Это кошмар, а не еда. Не то чтобы Дин не был с ним согласен. Нет, Дин считал чизбургер едой прекрасной, но никого не собирался заставлять разделять собственное мнение. А еще он не хотел светиться в городе, но его тело жило своей жизнью, сговорившись с сердцем и послав мозг в долгое неприличное путешествие. Дин привез Сэма в самую светлую и отдраенную забегаловку этого города, ее даже забегаловкой было не назвать — кофейня, как пить дать. Сэм не оценил. Он засматривался на шариковую ручку в руках официантки, заказал салат и блинчики с джемом. Зачем-то чай. И фрукты, и мороженое. Он вообще не смотрел по сторонам, а планомерно скупал и употреблял утреннее меню данного заведения. У Дина даже челюсть отвисла. Он бы удивлялся дальше, с удовольствием оплатил бы гигантский счет и прикинулся слепым и счастливым. Уткнулся бы в свой бургер и игнорировал бы отстраненный вид Сэма как тот игнорировал мир. Сэму уже было за двадцать, когда они вот так вместе сидели в прошлый раз —ему было четырнадцать. Сэм был волчонком, кусачим растущим волчонком. Все заставляло его ощетиниться и тут же защищаться. Этот Сэм теперь сидел перед ополовиненным бокалом молочного коктейля, смотрел в окно, точнее, на окно. Стекло интересовало его сильнее мира за ним. Он рассматривал логотип кофейни, изучал так внимательно, словно там была изображена Мона Лиза, а не чашка кофе и условный пар из нее. И блюдечко, конечно же, блюдечко. Сэм не смотрел на Дина. Не помнил его. Не говорил с ним. Не скучал. Боль пронзила сердце неожиданно и остро, Дин почти спутал ее с физической. А скучали ли по нему? Тосковал ли брат, прежде чем забыть? И забыл ли? Это же только его вывод, Сэма он не спрашивал, хотя тот и упоминал в самом начале что-то такое. А Сэм сидел и смотрел теперь на тетку с мелкой собачкой. Они дефилировали по улице удивительно смешные и довольные этим. Широкополая шляпа, шарф пестрой расцветки, салатовый поводок, нереальный костюм наливного яблочка. Они смотрелись одним целым, и Сэм любовался ими. А Дин поймал себя на том, что засмотрелся на своего Сэмми. — Я всегда хотел собаку, — прозвучало как-то внезапно и при этом совсем не неожиданно. — Я знаю. — А я не знал. Только что понял. Я всегда хотел собаку. Не такую, — Сэм кивнул в сторону “яблочка”, — чуть больше. Хотя… любую. Он выглядел растерянным этой откровенностью. Растерянным и уже не таким чужим. *** Они вернулись в мотель, и уже там Сэму стало плохо. Он задыхался, изгибался от боли и проклинал Дина. Спрашивал, зачем тот вытащил его из-за завесы. Проклинал и снова спрашивал. Он едва ли слышал, но Дин отвечал: — Я не могу жить без тебя, Сэмми. Жить не могу, если ты не живешь. Не могу не знать, где ты и как ты. Просто не могу... *** — Знаешь, почему завеса это завеса? — Сэм пролежал три дня в забытьи, и это были первые произнесенные им слова, он еще даже глаз не открывал. — Нет, не знаю. Дин не пил. Хотел, но не пил — боялся, что будет не в том состоянии, когда понадобится. Он же готов, он жизнь положил, потому что думал, что нужен своему Сэмми, что тот где-то очень ждет спасения. Окаменевший, он сидел на краю кровати бледного и холодного словно сама смерть брата и смотрел, как мерно вздымается его грудь, как приоткрываются пересохшие губы. Отвечая на вопрос, он не чувствовал себя живым, не ощущал облегчения; просто теперь он знал, что Сэм жив. Что он не убил его собственными руками. — Потому что она словно отделяет. Этот мир от того. В знаниях, в восприятии, в памяти. Я больше фейри, чем человек, но спустя считанные дни я уже не могу даже в собственном воображении представить, как выглядит мой дом. — И зачем ты мне это говоришь? — Дин не шелохнулся. Он не спал три дня, ему бы сползти на пол да отрубиться. — Я ничего не знаю, ничего не умею. Отпусти меня обратно, тебе нечего от меня получить. Сэм не умолял, нет. Он говорил не бесцветно, не обреченно. Он обдумал — очнулся уже какое-то время назад, оценил свое состояние, спокойно прикинул, что возможно, а что нет, и высказал предложение. Был Сэмми таким, каким и должен быть. Дин встал с края кровати и вымелся наружу. Он — мусор, и мусором себя ощущал, оседая мятым фантиком за захлопнутой входной дверью. Дин вернулся через час. У Сэма было полно времени сбежать, вернуться в мир фейри, уйти туда, куда ему так хотелось. Помогать брату в этом он не собирался. Знание, что тот этого сделать просто не мог, отметал. *** Сэм смотрел Дину словно в душу. Говорил теперь не замолкая. Объяснял, что не помнит Дина, что был счастлив там, откуда его так грубо забрали, что хочет вернуться. Осторожно спрашивал, что будет дальше. Есть ли что-то такое, что Дин хочет от него получить. — Я получил все, что хотел, и теперь не отдам это. — Сэм допек его. Всегда умел и в этот раз смог даже после такого значительного перерыва. Конечно, Дин не сдержался и выпалил правду. Не сдержался, как прорвавшая плотину вода. Все рассказал Сэму. Как искал его, как не сдавался, как жить перестал, когда его брат одной не самой прекрасной ночью совершил свой самый тупой поступок — сунулся ночью в лес и сгинул там. Дин говорил и говорил. Больше, чем за последние годы слов высказал, а Сэм сидел на разворошенной постели и смотрел на него глазами удивленного и незнакомого человека. — Мне жаль, но я не он. Смирись. — Сэм словно стеснялся своих слов, избегал смотреть Дину в глаза. Он был не так жесток, как им сказанное. — Я смиряюсь с тем, что он стал тобой. В очередь. По одному смирению в сутки. Сэма это рассмешило, и три адовых дня как растаяли. *** Сэмми попросился снова в то кафе, в которое они ходили раньше, оно ему понравилось. Они пошли, конечно же, пошли следующим же утром, Дин оплачивал чуть уменьшившиеся гастрономические запросы, тер виски и старательно не думал. У него плохо получалось. Не его это. — Ты такой хмурый, Дин. — А каким я должен быть? — Не знаю. Официантка улыбается чистой и настоящей улыбкой. Почти все в кафе в той или иной степени счастливы. Это добрый городок. — С чего ты взял? — Не то чтобы Дин считал иначе, он выбрал этот город именно потому что он был чертовски хорош для него, а значит, подходил и Сэму, которого он всегда считал достойным самого лучшего. — Я вижу. Так же отчетливо, как выражение лица, я вижу состояние души. — О… и что? У меня есть повод хмуриться? — Не знаю. Твоя душа изнывает. Ей нет покоя и нет облегчения. Ты ни о чем не просишь, постоянно ждешь, что я сбегу или убью тебя. Ты живешь в темном мире, и я не хочу заглядывать в него. Сэм уплетал банановое мороженое, облизывал ложку и смотрел в окно. В этот раз его не преследовали воспоминания. Он был невероятным магическим существом, настолько далеким от тех, которых привык видеть Дин, что казался самой сказкой. Дин завороженно смотрел и продолжал хмуриться. У него были причины. — Ты мой брат. — Я был твоим братом. Все фейри когда-то были людьми. — Ты и есть мой брат. Тебя отняли у меня. — Дитя отнимают у родителя. Дин застыл с открытым ртом, а Сэм безмятежно улыбался. Банановое мороженое очень ему шло, как шел и Спрингфилд. Лишним здесь был Дин. Его картина мира рушилась с каждым новым словом Сэма, а тот все говорил. Воспользовался пригвожденностью Дина к месту и начал втирать что-то о свободе воли. Сэмми есть Сэмми, это он, и больших доказательств не нужно. Но ему не нужны не только доказательства, Сэму еще и брат не нужен. *** Скромный, но опрятный домик с белым заборчиком и тремя гномами у крыльца Дин снял за вполне гуманную сумму. Денег хватало — не хватало терпения. Каждый день объяснять Сэму, что не отпустит, что ничего от него не хочет, что жизнь отдаст, если тот посмотрит на него как раньше. В кармане ключи от нового дома, «Импала» урчит живительной поддержкой. Дин поехал за Сэмом, чтобы забрать его в новый дом. У порога он не медлил, стремительно ворвался в номер: у него новости, которые не понравятся его изменившемуся брату, но понравились бы тому, кому было четырнадцать лет, когда он психовал из-за кочевой жизни и грязных отелей. Сэм внимательно смотрел в телевизор, сидя с ногами на кровати. Комнату заполняли тяжелые мучительные вздохи, кряхтение, рычание и прочие типичные звуки фильма для взрослых. От того, что привык смотреть Дин, это видео отличала только тональность голосов — все мужские. Дар речи к Дину возвращаться не желал, а Сэм не собирался оправдываться или даже смущаться. Он просто выключил телевизор. — Обед? — Он убрал руки за спину. Сама невинность в зеленой футболке и с полуулыбкой на тонких губах. — Переезд. — Тебе помочь? — Сэм был само участие. У Дина по спине пробежал холодок, а в желудке булыжником осело осознание, что Сэм что-то задумал. Переезд не занял и дня. Вечером Сэм как-то излишне близко подсел к Дину на новый диван, где Дин как раз собирался заснуть: — А может быть, ты хочешь чего-то особенного? Того, в чем люди редко признаются даже самим себе? С открывшимся от удивления ртом Дин искал в глазах Сэма искры смеха, что-то, что бы намекало на шутливую подоплеку этих слов, но видел только магический омут. — Иди спать, Сэм. — Возможно, это прозвучало слишком устало. Возможно, в глазах Сэма сверкнула обида. *** Бургеры. Тонкая корочка булочки, кунжут, хорошо прожаренные котлеты, свежие томаты, соус собственного приготовления, салат, лук, хрустящий бекон. Дин делал завтрак для того, кого любил всем сердцем. Этот кто-то чувств не разделял и опошлял их, сгрызая уже второй килограмм яблок. — В самом деле, Дин, твои чувства ко мне глубокие, огромные. Я не знаком с вашими обычаями и не разделяю страхов. Если ты так сильно хотел меня вернуть, стойко терпишь неузнавание… Может быть, ты просто любишь меня. — Конечно, люблю, Сэмми. Ешь. Дин поставил на стол уже вторую порцию бургеров, Сэм затыкался, только припадая к ним. Он был в восторге от вкуса и не скрывал этого. Мычал от удовольствия, прикрывал глаза и облизывал вымазанные в соусе губы. Он был прекрасен и земной и потусторонней красотой. И с каждым днем ел чуть меньше, его кожа становилась бледнее, а слова — более едкими. С удивлением Дин заметил, что только теперь Сэм стал говорить с намерением побольнее уколоть. — И толпы девок тебе были нужны, наверняка, чтобы удобнее было отрицать свои чувства. Дин уронил нож, тот стукнулся о столешницу, соскользнул и ударился о пол. Хорошо хоть не в ногу воткнулся. Сэм соскочил со своего места, бросаясь к Дину. На помощь ли, узнать ли, все ли в порядке — кто знает. Они оба застыли в понимании. А Сэм еще и в ужасе. Он начал оседать на пол, но Дин успел его подхватить. В этот раз Сэм не приходил в себя всего пару часов. Дин не идиот, и за пару часов вполне успел смириться с осознанием, что дело в возвращающихся воспоминаниях. Дело-то в них, но вот суть этого дела Дину была не ясна. Слабая надежда откуда-то из-под ребер подала идею, что все это — возвращение к человеческой сущности. Обратный процесс. Дин позвонил ведьме, чья жизнь навечно останется залогом ему, и спросил. Сэм к тому моменту очнулся и мрачно жевал салат на кухне. Обсуждать случившееся он не хотел, Дин тоже, но при этом прижимал к уху телефон и согласно угукал. Слова он слушал внимательно, но пока не мог их принять и смириться. Видимо, фокус со смирением он был способен провернуть гораздо реже, чем раз в сутки. *** Они не обсуждали случившееся. Дин знал, что происходит, а Сэм лгал себе. Лгал и не желал знать правду, о которой, само собой, вполне себе догадывается. Слишком яркая связь, очевидная. Он сидел на голой земле во дворе, смотрел в ясное небо над головой, на плывущие по нему редкие облака и мелькающих совсем изредка птичек. Он — не Сэм Винчестер. Не тут, за этим белым забором. Нет, он существо потустороннее, силой приволоченное в этот бренный мир. Еще слишком молодое и слабое… если бы Дин знал заранее, пошел бы он на попятную? Себе вопросы Дин не задавал, все равно не ответил бы. Он стоял в доме у окна, сжимал в руке телефон — снова звонил своей карманной ведьме — и осознавал, что все-таки убьет своего брата собственными руками. Не сегодня. Может быть, не завтра. Но очень скоро. Одно или два воспоминания, а больше и не нужно, ударят по Сэму как камни по стеклу и разобьют. Обязательно, потому что фейри, который соприкасается с человеческим миром, не расставшись со своей человеческой природой, погибает, вспоминая, осознавая, что он действительно в прошлом человек. Вспоминая, он не может больше верить, что он — существо волшебное, а как существо человеческое он не живет уже давным-давно. Дину все эти сложности ни к чему. А ведьме явно надоело в этом мире, раз она не подумала о таком предупредить. О смерти Сэма Дин думать не мог, поэтому планировал убийство. Стоял у окна, на котором даже шторы имелись, смотрел на брата и понимал, что может только убивать. Ему было жалко себя. Немножко. Сильнее ему было жаль Сэма — не повезло тому с братом. *** — Отпусти меня. — Сэм вернулся в дом ближе к полуночи, и это были его первые слова. — Если бы я только мог… Дин сидел на диване, согревая в ладонях початую бутылку — признание бессилия. Сэм опустился рядом, такой теплый, родной и любимый. Дин заплакал бы, но чего стоят его слезы, когда руки вот-вот окрасятся кровью брата? Он думал, что не знает сомнений, что делает то, что должен. В этот момент уверенности не было. — Быть не может, чтобы ты призвал меня, не зная, как изгнать. Ты же не мог знать, что все получится… — Приятно познакомиться. Дин. Винчестер. Это мой метод. — Дин осклабился и сделал еще глоток. Сэм притянул ноги к себе. Такой высокий, он сжался в комок рядом с братом, которого все равно не помнил. И к лучшему. Может, он только благодаря этому еще не рассыпался в пыль. — И что же? Я жить хочу… Горько. Горькое пиво, горькие слезы. Дин уронил бутылку на пол и зарылся лицом в свои огрубевшие не по годам ладони. Что же он натворил?.. *** — Зачем ты меня искал? За завесой же нет людей. Один день там, это год здесь. Ты совсем не читал сказки? Дин сказки не читал. Сидел пьяный в доме, какой понравился бы его маленькому Сэмми, пропавшему много лет назад, и слушал фейри, вытащенного из его мира. Слушал невнимательно, больше смотрел. Плавные движения и резкие черты. Вихры темных волос, большие ладони трут шею, острые локти натягивают бледную кожу, губы покусаны и ядовиты. — Спаситель… Баран упертый! Этот Сэм психовал немного не по-человечески, но вполне узнаваемо. Метался по дому, бубнил разное оскорбительное в адрес Дина, но попыток свернуть ему шею не предпринимал. А зря — Дин бы не сопротивлялся. — Ну зачем? Зачем! Я хочу понимать, почему умру… — Очередной забег по дому для Сэма закончился на полу у ног Дина. Сэмми никогда так не сделал бы. Он знал ответы на все вопросы, которые сейчас задавал тоже он, но уже повзрослевший и другой. И ведь Сэм и правда не понимал. Не помнил. Не мог помнить, потому что если бы помнил, то уже не дышал бы. Горло Дина сдавило страшным осознанием, он приоткрыл рот, чтобы вдохнуть. Казалось, этого уже не сделать, он сдохнет от нехватки кислорода, от понимания, что нечего такому уроду воздух коптить. И все же Дин заговорил. Или в нем заговорил алкоголь. — Я не помню, что сказал тогда ему. Жалею об этих словах, но не помню их. Сэм психанул и выскочил из машины. Прямо в лес. И пропал. Мы с отцом землю носом рыли, но ни следа. С годами отец пришел к выводу, что отсутствие следов говорит о смерти. Я пришел к другому выводу. — И что ты сделал, Дин? — Я не смирился. — Ты же понимаешь, что я не об этом спрашивал? — Сэм успокоился и положил голову Дину на колени. Странно, конечно, но в жизни Дина вообще мало что было не странным. — Понимаю. — И? — И не хочу отвечать. — Дин и не заметил, как расплылся в улыбке. Наверное, пьяной и смешной, но ему было все равно, он зарылся пальцами Сэму в волосы и отогнал от себя мысли о смерти. Несколько секунд Дин был пьяно счастлив. — Почему? — Потому что тебе не нужно знать это. Ты не умрешь. Сознание Дина давно привыкло обрабатывать информацию в любых стадиях опьянения. Он часто бывал без сил, еще чаще в отчаянии — алкоголь давно уже больше заигрывал с его печенью, чем даровал свободу воли. В голове скакали мысли, одна безумнее другой. Дин плотно захлопнул рот, когда единственная и самая важная заняла весь разум — Сэм не должен умереть. Он мог не быть с Дином, Дин мог не быть, но Сэм не должен был умереть. Не от рук Дина — в прямом или в каком другом смысле. *** После той ночи были дни. Сэм попечалился о своей доле и перестал. Это было не по-человечески. Дин смотрел и не узнавал в Сэме человека, когда тот за утренним килограммом блинчиков убеждал себя и его, что неизбежное потому и не может огорчить, что оно неизбежно. Слушая эти сбивчивые разъяснения, Дин слушал еще и свой внутренний голос, который был лаконичен и сух, однозначен в суждении — это его Сэм. Его дорогой братик, уже не несмышленый малыш, которого нужно защищать, но юноша, прошедший через свои собственные испытания. Человек, дорога которого не была гладкой… Человек? И Дин снова смотрел на Сэма. И лишь единожды Сэм перехватил этот долгий и тяжелый взгляд. На доли секунды поймал, губы дрогнули в улыбке, и Дин понял, что его мысли здесь ни для кого не секрет. Им просто не придавали значения. Дин зарылся в свой дневник, в интернет и в телефон. Еще не лишившись разума от страха потерять Сэма, толком и не обретя, Дин осторожно звонил одной-единственной ведьме. Ей тоже хотелось остаться за кругом интересов определенных людей. Она честно искала. Осторожным не был только Сэм. Он смотрел телевизор, ходил гулять в город, стриг газон и разбил какую-то странную клумбу. С Дином особенно не разговаривал, но каждый вечер пытался сесть на диване излишне близко. В конце концов Сэм изгнал Дина на кухню — там все стулья одноместные. Дин замечал, что Сэм посмеивается над ним. Следующее воспоминание пришло неожиданно, без повода и даже не рядом с Дином. Сэм переключал каналы. В этот раз он вырубился всего на час. Дин только успел втянуть воздух сквозь зубы, а Сэм уже обмяк перед телевизором. Когда Сэм открыл глаза, Дин не хотел ничего знать. Ему хватало знания, что брат дышит, живет и дает ему последний шанс спасти. Конечно, неосознанно. — Хочешь знать, что я вспомнил? — Что-то хорошее? — Дин просто не успел себя остановить. Знал, как много злой иронии в его тоне. Знал, что нет таких воспоминаний у брата… подозревал. Сэм, тяжело опираясь на руки, поднялся, сел, но его заметно качало. — Как ни странно. — Не скажешь? — Не то чтобы Дина так сильно волновало, что именно посетило пустыню памяти его брата. — Нет. Да и ты на самом деле не хочешь знать. — Это так важно? — Еще час назад — нет. Сейчас это ранит. Дин моргнул, он не сразу понял, о чем Сэм говорил. Не понял и после разъяснения. — Ты вспомнил так много? — Я вспомнил, как мало… как мало нормального было в нашей жизни, как мало меня обнимали, как мало выбора оставлял нам отец. — Ты вспомнил отца? Дин спросил об этом, как спросил бы о чем-то другом, имеющем конкретные границы, а вот Сэм явно придал совсем другое значение его вопросу. Во взгляд его пришли морозы, и следующие слова даже не маскировались под безобидный интерес. Напротив, Дина хотели ими уколоть. Хотя бы тоном. — А тебя только эти воспоминания волнуют? — Значит вспомнил… — На самом деле нет. Сэм встал с дивана тяжелее, чем Дин привык видеть. Его тело словно стало грузнее, хотя ни один блинчик не отразился на фигуре. Нет, это скорее был вес человеческой жизни на плечах. Не особо пожитой, частично утерянной, но прямо сейчас способной оборваться. *** Как? Дин спрашивал у каждого. Он почти отбросил осторожность, и тогда наконец сама позвонила она — та, что так хотела оставаться в молве жестоко убиенной Дином Винчестером. Пусть ведьма, но она предложила настоящий выход. Почти выход в окно по ощущениям. Странно, что никого не нужно было убивать. Сэм сидел задумчивый на кухне или бродил по дому, хватаясь за каждую случайно оставленную предыдущими владельцами книгу. На Дина он бросал долгие открытые взгляды — может, ждал, что тот посмотрит в ответ. Но Дин не смел. Аппетит Сэма сгинул как не бывало. Интерес ко всему вокруг поугас. Он был человечен, отстранен, явно зол. Если до этого он не скрывал, что умирать не хочет, говорил это так открыто и без расстройства, что в смерть и не верилось. Как может умереть тот, кто умирать не боится — не хочет? Теперь Сэм посматривал в сторону Динова пива, ходил смурнее тучи, и черт знает, что там в его душе творилось. А Дин узнавал эту душу. — Есть один способ… Ты должен быть точно согласен. — Я согласен. — Сэм был сух и лаконичен. Дин слышал дрожь в его голосе, сердцем слышал страх человеческий перед смертью. Он добился чего желал, Сэм был человеком и будет им совсем недолго, стоит вернуться еще хотя бы одному воспоминанию. Дин помялся недолго и пригласил брата в подвал. Это было смешно. У них вообще должно было быть много хорошего между ними. Наверняка, много и дурного. Между ними не должно было быть пустоты, в которой нет ничего, кроме звериной тоски одного брата и холодной отчужденности другого. Дин даже немного боялся того, каким будет его брат без веса общих воспоминаний, с жизненным опытом четырнадцатилетки… В подвале, сухом и чистеньком, как и все в этом городке, было непривычно и слишком светло. Сэм уселся на заранее брошенный по центру матрас. — Для меня? — спросил он, не глядя на Дина. — Для тебя. — Что будет? — Ты будешь жить. Не все ли равно? Холодным взглядом Сэма можно было лед для коктейлей замораживать. — Тебе то все равно, лишь бы твой Сэмми дышал где-нибудь на этой планете, где ты мог бы регулярно проверять этот факт. Ты болен, Дин. Интересно, если бы они росли вместе не только в начале, но и всегда, Дин среагировал бы иначе? Может в нем не было бы такой вековой усталости, и на обидные слова он среагировал бы хуком справа? В любом случае, сейчас Дин только вымученно улыбнулся: — Ты все забудешь. Меня, себя, завесу и даже тоску по дому. Твои воспоминания будут запечатаны так глубоко, что ты почти станешь другим человеком, ведь мы это то, что мы помним. Даже сейчас ты не полностью забыл свое прошлое, оно живо внутри. — А этот обряд убьет все, что там есть? — Запечатает. — Понятно. Дин помялся немного. Что он хотел спросить? Почему Сэм так спокоен? Может быть, что-то сказать? Слова ободрения? Слова — не сильная сторона Дина... — Дин, ты знаешь, что такое невосполнимая потеря? Дин поднял тяжелую голову, разлепил пересохшие губы и не сразу смог выдавить звук: — Да. — Вот как? Просто “да” и никаких дополнений? — Да, само собой. — Горло Дина саднило непролитыми слезами и предстоящими шестью часами чтения заклинаний. Простых, но слишком уж бесконечных. Сам бы попробовал бубнить одну и ту же фразу раз за разом, может не хотел бы перед этим поговорить о вечном. — А я уверен, что ты не знаешь. Ты не такой человек. Ты ничем не дорожишь, твоя жизнь все время на волоске, а цель попахивала недостижимостью. Я уже не помню, что там было за завесой, но ты успел почти в самом конце. Еще пару земных месяцев и я был бы частью мира фейри. Неотъемлемой. — Ты намекаешь, что я у тебя отобрал твою жизнь? — И это тоже. Но ты же не способен об этом сожалеть, потому что твой Сэмми только твой, и ты просто не мог оставить его в покое. — Это сейчас так важно? — Это сожрет тебя однажды. Ты зло не настоящее. Но я хочу спросить тебя, знаешь ли ты, что такое потеря? Ощущал ли ее когда-либо по-настоящему? Ты думаешь, что ощущал? — Мой брат убежал в обиде на меня и пропал, когда ему было четырнадцать. Сам ты как думаешь? — Дин злился, но все еще мог сдерживаться, а Сэм не считал нужным даже смотреть в сторону брата. Он говорил с ним, но смотрел в пространство перед собой. — Думаю, нет. Ты же никогда не верил, что Сэм мертв. Ты застыл в том дне и с тех пор искал того, кого ни на секунду и не терял. Ты просто не знал, где он. — Я не понимаю… — И не хочешь это слышать. — Сэм криво усмехнулся. — Но все же это мои последние слова, придется дослушать. Можешь пока чертить свои запирающие знаки. Те, что под матрасом, не слишком сильные. Горло Дина сдавило. Он не сказал бы уже ничего, даже если бы хотел. Раздумывать тоже оказалось слишком тяжело. Какая разница, что Сэм пока что все же фейри. Но Фейри с совершенно человеческой душой, потому что человеческие воспоминания изувечили его сущность. Она не чиста, не избавлена от тяжести смертности. От этого Сэм умирает. Дин же должен сделать то, что должен, и если он решил перестраховаться и запереть в кругу фейри того, в ком не должно остаться и крупинки этой сущности, то только потому, что Дин виноват. Он виноват перед братом, виноват перед магическим существом, которое притащил из-за завесы, и будет виноват перед Сэмом Винчестером, которого оставит в клинике ближайшего крупного мегаполиса с предоплаченными счетами за лечение и пустотой в медицинской карточке. Дин чертил, а Сэм продолжил говорить. — Ты потеряешь меня, Дин. Как потерял когда-то своего маленького Сэмми. Нам на смену придет молодой человек, за спиной которого будет огромная зияющая пустота. Он не просто не будет тебя помнить, этих воспоминаний в его сущности совсем не останется. Отдельный человек с внешностью твоего брата. Тот, кто никогда не делил с тобой ужин или завтрак, будет смотреть на мир глазами твоего брата, но не его взглядами. Он будет формироваться заново. Ты же это понимаешь? — Понимаю. — Дин на коленях с маркером в руке понимал и принимал. Выбор был легким, ведь на другой половине лежал мертвый Сэм. — Ты понимаешь, но когда закончишь — ты почувствуешь. Он никогда не узнает тебя, никогда не станет прежним, потому что прежнего просто нет. Дин, ты только сейчас по-настоящему потеряешь своего брата. Дин пыхтел и старательно не поднимал взгляд, но все равно краем глаза видел, как вымучивал его Сэмми злые слова, как кривил губы в усмешке, которую на лицо приходилось выгонять. — Я буду скучать по тебе. Буду скучать по своему брату. Не прощай меня, это лишнее. — Дин высказался, не поднимая глаз, дочерчивая у самого края матраса. Барьер еще не был закрыт. Сэм протянул руку и прижал к себе. Такое детское, но слишком крепкое объятие. — Я скучать не буду. Меня не будет. Не будет и твоего брата. Я только надеюсь, что тот человек, который проснется с именем и внешностью твоего брата, будет стоить всего этого. Дин просто кивнул. Он не мог отвечать. Он вообще ничего не мог, кроме того, что уже делал. Сэм лег на матрас, закрыл глаза, и Дин начал читать. Он бубнил заклинания, повторял их вновь и вновь. Сэм не смотрел. И только когда была пересечена последняя граница, когда поздно было выбирать что-то другое, и барьер горел магическим огнем, тогда Сэм повернул голову и впился взглядом в Дина. — Никогда не говори ему, что ты его брат. Твои чувства не братские, не плотские, не платонические… Просто все твои чувства, на какие ты только способен — к нему. В этот раз Дин на самом деле не мог ответить, а магический свет начал заливать фигуру Сэма. Все что Дин мог — смотреть в глаза Сэму, пока убивал его. Конец.