Ты так и не научился сдерживать обещания, Чиминни

      Пак Чимин постоянно улыбается так слишком по-детски, слишком по-дружески и однозначно. Скажи какую-нибудь глупость — улыбка, секунду спустя перетекающая в мелодичный смех, отдающийся в звонко бьющемся сердце Юнги словно эхо. Тонкие длинные пальцы переплетаются подобно паутинкам, пытаясь унять слабую дрожь, а сердце колотится в груди так быстро, часто; и каждый раз, стоит двум взглядам встретиться на секунду, долю секунды, оно вдруг оказывается в голове и бьет по вискам гулко и горячо, что Юнги кажется, будто бы от сумасшествия его отделяет всего ничего.       Чертовски сексуальная аура Пак Чимина. Его губы растягиваются в кривой усмешке. Юнги хочется в эту секунду растечься ванильным пломбиром по раскаленному асфальту под палящим июльским солнцем. А руки так и чешутся взяться за изящный подбородок рыжего негодяя, притянуть к себе ближе и впиться как последний раз в жизни в неумолимо манящие, алые и до сумасшествия пухлые губы.       Юнги рисует в голове фантазию. Чимин едва улыбается ему в губы, игриво проводит языком по обкусанным губам хена и касается их нежно и почти невесомо, чтобы затем этот слишком детский поцелуй плавно перетек в страстный, горячий поцелуй, который для Юнги словно наваждение, словно зависимость, словно персональный наркотик, без которого жить он уже не сможет никогда.       Как наркоман, которому требуется доза, Юнги ищет любые пути, любые предлоги и случайные встречи, лишь бы хоть на секунду увидеть любимое лицо вновь; лишь бы хоть на мгновение снова ощутить до жути приятный трепет внутри, напоминающий праздничный салют, распускающийся яркими цветными бутонами над набережной у реки Хан.       Но для Юнги, как бы сильно он ни верил в то, что непременно, хоть когда-нибудь, он признается в чувствах своему лучшему другу, Пак Чимину, было все кончено. Была поставлена завершающая точка, а на следующей странице — идеально белоснежная чистота только-только начавшейся восьмидесяти листовой тетради с сердечками на обложке.       Юнги смотрит секунду в другой отсек магазина. Глаза отвести не может от того, как развивается легкая ткань фаты на прохладном ветру, сочащемся из приоткрытой форточки душного свадебного магазина. Белоснежно, невесомо, словно одуванчиковый пух, когда легко дуешь на хрупкий пестик. И вот так, словно семя одуванчика, разлетаются осколки разбитой надежды.       Что делает здесь он? «Я не хочу выбирать костюм в одиночестве. Позволь мне довериться твоему вкусу. Мы ведь друзья навсегда, помнишь?» Вот что. Он же чертов лучший друг и гребаный свидетель.       Юнги ненавидит Пак Чимина. Он ненавидит его за то, что заставил влюбить в себя, невинно улыбаясь своей потрясающей улыбкой; за то, что не заметил, не усмотрел или просто не хотел замечать чувства друга; за то, что теперь Юнги живым себя не чувствует. Но больше всего он ненавидел друга именно за то, что он выбрал себе самую красивую девушку, которую Юнги приходилось видеть за всю свою никчемную и пустую жизнь. Миниатюрная девчонка из Пусана, родившаяся с золотой ложкой во рту. О какой Чимин всегда мечтал.       Невеста была настоящим украшением и сокровищем. Ее изящные движения, лучезарная улыбка и тонкое белоснежное кружево на платье намертво впились в сознание Юнги, в котором он хотел ее придушить этим самым кружевом.       Чимин и Минджи, молодожены, пригласили его на их скромное торжество, которое оказалось совершенно не таким скромным, как предполагалось. Богатые родители со стороны невесты действительно хорошо подготовились к мероприятию, заказав целый вагон развлекаловок, лучший проект флористов и кучу прочей нечисти.       Сейчас, когда одинокий Юнги вернулся к себе, он нервно развязывал галстук, сидящий на нем весь день удавкой. Каждый раз, когда он прикрывал глаза, видел светящееся от радости лицо Чимина, трепетно поправлявшего выбеленную прядь волос Минджи; его поцелуй с ней и якобы незаметный шлепок по чертовой заднице, обтянутой атласом. Его передернуло.       Чувства не угасли. Ни на секунду. Они, подобно зажженной сигарете, тлели глубоко внутри, обугливая органы и чувства, убивая в нем все эмоции и жизнерадостность. Кто бы мог подумать, что все случится именно так... Все стало таким неважным. Давние друзья, увлечения, личные переписки, Тэхен и Сокджин, с которыми он и Чимин когда-то проводили время. Они, наверное, уже и сдохли. Вот и все, что осталось.       Он лежал, ощущая спиной и позвонками ледяную жесткую поверхность крыши. Он и сам понять не мог, зачем сюда поднялся. Говорил в нем алкоголь или желание полюбоваться ночным небом? Скорее всего, и то, и другое, так что он не смог отказать себе в желании взглянуть на яркий шлейф из звезд. Они такие счастливые. Они так бесстрастны и далеки, что кажется, будто до них никогда не достать. Вот бы и он стал звездой. Холодной и далекой, блеклой звездой.       Он тяжело поднялся, стараясь удержать равновесие, и подошел к краю с громкими стуками пружинящих металлических пластов, коими была обита вся крыша. Взглянув вниз, на дорогу с проезжающими машинами, он покачнулся и в последний момент ухватился за ограждение, доставая сигареты и зажигалку из внутреннего кармана.       Он никогда не курил. Надо же когда-то начинать. Волосы трепал поднявшийся ветер, по лицу мелко моросили мельчайшие холодные дождевые капли. Странно, что звезды видно в таком большом и шумном городе, подумал он и щелкнул зажигалкой, разочарованно вздыхая и жалея, что переехал сюда. Слабый огонек, прикрываемый рукой, плясал из стороны в сторону, колеблясь от ветра, но ему все-таки удалось поджечь сигарету, ощущая противный вкус во рту. Горько. Он закашлялся, вырывая из себя дым никотина, и затянулся чуть слабее. Сойдет.       Он выдохнул взметнувшееся вверх сизое облачко, немного покачиваясь. Будет прикольно, если упадет. Звезд на небе становилось все больше, а шум города, состоящий из непрекращающегося гомона, все не затихал, разрывая барабанные перепонки.       Дождевые капли стали ощущаться немного отчетливее. Ливень обрушился на гудящий город внезапно, приминая зелёную траву в парках и разгоняя птиц и уличных собак на узких улочках.       — Поздравляем! Еще одна счастливая семья!       Тот самый Пак Чимин с нежностью заглядывает в глаза своей жене, осторожно ведет рукой по ее щеке, а Юнги удаляется с торжества, засунув руки в карманы.       Он встает на самый край, бросая в пропасть тускнеющую сигарету, которая скрывается в темноте мгновением позже. Далеко внизу проезжают машины. Высоко. Очень. Юнги, когда-то так шутливо называвшийся Сахарком, закусил губу, прикрывая глаза и стараясь найти равновесие.       — Хен, ты же знаешь, я всегда доверяю тебе. Ты мой самый лучший друг. — На лице Чимина распускается нежная, теплая улыбка. — Мы всегда будем вместе. Обещаешь? — Чимин, выпрямив мизинец, придвигается ближе, заставив Юнги скрепить обещание таким по-детски глупым жестом. — Запомни: неважно, сколько раз ты будешь вздымать вверх и падать, — я всегда успею поймать тебя.       Мин Юнги понимает. Даже слишком хорошо. Он, придерживаясь за ограждение, поворачивается спиной к шуму внизу, не чувствуя под пятками опоры, и ищет баланс, разводя руки в стороны.       Его глаза, взгляд, аккуратный нос, огненно-рыжие волосы. Вспыльчивость, сочный запах изумрудной травы, какой она была только в детстве; мама, ее похороны, небо, покрытое пушистыми облаками. Все становится объемным, трехмерным, а глубоко внутри зарождается эйфория, заменяющая ноющую боль.       Капли рушатся на металлические пласты с громким шумом. Разведенные в стороны руки, никакого веса на пятках, цветные живые картины перед помутившимся взором...       — Ты так и не научился сдерживать обещания, Чиминни, — произнес едва слышно Юнги с лёгкой улыбкой на устах, опуская влажные веки.       ... и уходящий из-под ног край скользкой от дождя крыши.