как разбить сердце Уилла Байерса

      Уилл всегда был славным ребенком; мать гордилась им, брат всегда был на его стороне, было время, что даже отец, пусть и не всегда благосклонный к нему, заботился, потому что Уилл был славным. Его большое доброе сердце, почти такое же огромное, как и его глаза, излучало любовь, и все его друзья, правда, ценили дружбу с ним. Он был славным и этим все сказано; больше для других и уже потом для себя.       Так было почти всегда, даже по возвращении из Изнанки. Уилл не хотел никого обременять, держал в себе свои проблемы и молчал до тех пор, пока напрямую не спрашивали, пока не срывался при друзьях в видения.       Уилл всегда заботился о своих друзьях, и те отвечали тем же, но для юного Байерса всегда важно было одно – Майкл Уилер. Это было за пределами понимания Уилла, почти на клеточном уровне заложено в нем, что Майк был для него. Он был первым, кто его заметил, был его первым другом, первым, из-за кого дыхание перехватывало, а в животе проносился ураган. Майк был всегда первым, и Уилл хотел, чтобы так и осталось, хотел сам быть первым в жизни Уилера. Хоть в чем-то. И именно это желание и послужило началом в разрушении большого и доброго сердца Уилла Байерса.       Это было ещё до Изнанки, за несколько дней до ночи его исчезновения; Уилл шел по школьному коридору, вцепившись в лямки своего рюкзака и думая лишь о том, чтобы не наткнуться на Троя. Он шёл один и, покусывая нижнюю губу, думал о том, где ему искать друзей, когда почувствовал сильный удар в спину. Возможно, Байерс даже упал бы, не схватись он вовремя за идущего впереди мальчишку. Вслед за ударом последовали метко брошенные в спину слова, обидные и глупые, заставляющие сердце сжаться и заскулить. Привычные.       Джеймс, мальчишка, что нанес удар, стоял позади и под гогот своего лучшего друга Троя продолжал кидаться словами, словно те были пригоршней камешков – чем крупнее, тем больнее сделает.       – Уилл, ты в порядке? – голос Майка Уилера и его ладонь на плече словно спасают, укрывая от взглядов всей школы и обидных слов хулиганов.       Уилл правда не знает, откуда Майк здесь взялся, в этой толпе, и порой думает о том, что тот будто чувствует его, Уилла, когда тот нуждается в нем. Байерс думает об их связи, и почти не замечает того, как дружеская привязанность превращается во влюбленность. Вязнет в ней, словно в болоте – не выбраться.       В ночь перед исчезновением Уилл словно чувствует это; чувствует, что должен сказать Майку сейчас, непременно сейчас, потому что потом может не быть подходящего момента. Но Байерс не решается, и вместо нужных слов роняет фразу о выпавшей на кости ему семерке. Майк ему не отвечает, и первая трещина бежит по открытому, словно книга, сердцу Уилла Байерса. Первая и самая мелкая из всех последующих. Сказать о своих чувствах, до конца не понятых даже им самим, ему так и не удается, и возможно, больше и не удастся.       Уилл пропадает, и сердце его идёт мелкими трещинками, потому что теперь, помимо дикого страха за собственную жизнь и за жизнь матери, у него есть время подумать и понять, что нет. Понять, что Майк, возможно, и для него, Уилла, но не наоборот – Уилл Байерс никогда не будет тем самым для Майка Уилера. Он, конечно, лелеет шанс, что это все Изнанка угнетает и накручивает мысли тёмные и мрачные, совсем печальные, но Уилл никогда не был глупым – шанса у него почти нет. Недаром он Уилл Мудрый.       Ещё пара глубоких трещин появляется на чистом и добром сердце Уилла Байерса после возвращения, когда он в больнице, а друзья рассказывают ему о девочке со странным именем. Он смотрит на Майка и чувствует, что потерял его, даже не получив. Слезы собираются в глазах, ком застревает в горле, а из трещин на трепещущем органе сочится кровь, ярко-алая и живая.       Майк Уилер ломает сердце лучшего друга мастерски, почти не стараясь – он глядит обеспокоенно и с заботой, смотрит подолгу, да так, что у того зарождается надежда, пусть и пустая. Уилл знает, что его чувства без ответа будут, возможно, всегда, но надеяться не перестаёт – верит в Майка до последнего, что тот разглядит, что поймёт хотя бы толику его истинных чувств. Уилер не глядит и не понимает – он полностью в надежду, что девочка с одиннадцатым номером вместо имени жива. Очередная трещина глубиной почти в одну фалангу пальца.       Уилл угасает, стирается, растворяется в Изнанке, что мучает его приступами, и впервые за этот год его сердце трещит не из-за влюбленности, но от ужаса. Он медленно тает в школе, находя раз за разом записки в шкафу; грубые и цепляющие за живое, издевающиеся. Он медленно испаряется дома, глядя, как мать вздрагивает от телефонных звонков, а брат улыбается натянуто счастливо, так, словно думает, что Уилл не замечает. Он распадается на осколки с друзьями; каждый раз ловя на себе взволнованный взгляд Майка, но печальный не из-за него, а из-за девочки, которую Уилл почти не знает, но которой завидует сильно, почти до слез. Уилл Байерс рушится, не в силах себе помочь.       Становится хуже, намного хуже, когда Уилл слушает совет Боба – все словно затягивается плотным занавесом тумана, где Уилл больше и не Уилл. Он чувствует, как по венам бежит тень, сочится из надтреснутого сердца вместе с кровью, перекрывает кислород. И Майк, который проще не делает, который заставляет любить себя сильнее одним своим присутствием рядом уже третьи сутки, ночуя рядом с постелью, на стуле в больнице, в сарае, с привязанным к стулу Байерсом. Уилл роняет слезы и пытается напрасно склеить трещины на сердце, когда Майк, с дрожью в голосе, говорит, что стать его, Уилла, другом было лучшим решением в его жизни. Байерс навзрыд внутри, пока монстр скалится снаружи. Трещин уже не сосчитать, собрать воедино получается с трудом – Майк склеивает ненадежно, давая шанс поверить, что возможно, что нужен почти так же.       Уилл знал, почти на подсознательном уровне знал, что ему придется нести эту ношу в виде искалеченного сердца, еще трепыхающегося, пережившего так много боли, лишь не думал, что так скоро – всего за год. Он, правда, счастлив любить Майка, любить сильнее и больше, такой чистой любовью, не требующей ничего, но разрушающей одно сердце до основания. Больно, без сомнений, но иначе не получается, иначе Уилл не умеет.       Он нервно сжимает пальцы и смотрит на Майка – на кончике языка все еще вертятся несказанные в ночь перед исчезновением слова, и Байерс намерен, наконец, обронить их, выставить свое израненное, оголенное словно нерв сердце, беззащитное и любящее. Вот только Майк не слушает – в дверях стоит Одиннадцать и разбивает сердце Уилла окончательно. Словно хрустальная ваза оно падает и разлетается осколками мелкими, когда он видит, как Майк целует девочку, на месте которой так хотел бы быть сам Уилл. Его руки дрожат, а улыбка на губах приклеенная и неловкая, больная. Его уже не спасти, осколки не собрать, слезы не стереть – они будут пропитывать подушку каждый вечер.       Уилл извиняется перед девочкой, что пригласила его танцевать, и сбегает позорно, задевая случайно плечом Уилера и извиняясь трижды под растерянный взгляд темно-карих глаз. Только это и может теперь, только это ему и осталось. Рассыпаться в любви и извинениях.       Как разбить большое, всепрощающее сердце Уилла Байерса? Зашить глубоко под кожу отчаянную первую любовь к лучшему другу, которому никогда не сможешь сказать о ней.