Точка невозврата

Когда тебе с детства вбивают в дурную головушку слова о том, что где-то там, далеко, будто и не в этом мире, для тебя предначертана красивая история любви с родственной душой, начинаешь по-детски наивно в это верить, да с придыханием мечтать о чем-то настолько нежном и любимом. Так же и о цветах, не важно, будь то по-королевски красивые розы или простые, как ты сам, ромашки, что уносят обратно в беззаботное состояние бесконечной радости. Цветы красивыми линиями распускаются вдоль тела даже при едва заметном людям прикосновении лишь кончиками пальцев. Данила, как полагается сельскому тихому романтику, всё детство вникал маминым словам о том, что встреча родственных душ — неимоверной красоты событие, когда сердце замирает, хочется петь, танцевать, почти как в любых сказках. Папа же твердил о том, как ему после встречи хотелось выпить, но Лидия разговоры пресекает быстро, выгоняя мужа за пределы тёплого здания. Ивану, подобно Дане, шестнадцать и он хочет свободы, убежать от родителей и игнорировать все послания судьбы, которые только могут быть. Хорошие представления о родственной душе исчезли бесследно лет десять назад, когда мама поведала историю о своём истинном счастье, которое не видела рядом с чужим отцом. Ты можешь быть бесчувственной скалой и не испытывать никаких эмоций ровно до того момента, как не проснёшься посреди ночи с чёртовой жгучей болью от порезов, что оставляют будто бы шипами роз по всему телу, кидая те в порыве истерики. Данила с детства к неприятному жжению привыкает, пытается быть сильным, но в один щелчок пальцев сдаётся в свои шестнадцать, мысленно из всего огромного потока ругательств выделяя те, что относятся к невидимому человеку, связанного с ним при рождении. Иванов вскакивает с рёвом с кровати, когда впервые за всю жизнь находит неровные порезы оставленные на нежной, всё ещё несколько детской, коже. Точкой невозврата, кажется, стала та самая неимоверно жгучая, буквально адская, боль, преследовавшая Ивана до тех пор, пока на его руке не расцвели красивые кроваво-алые розы. Данила едва ли не пищит от неожиданности, пытаясь не сбежать жалким трусом от возникшей проблемы, что заметили четыре родителя, непонятливо тараща глаза на двух парней. Те, кажется, сами в приступе дикой паники резко отдёргивают руки, чувствуя что в глазах черти пляшут, радуясь воссоединению очередной красной линии, которая была едва заметно завязана на мизинцах двух детей, именуемых родственными душами. Неожиданная встреча, как это часто бывает, становится наиболее приятной и запоминающейся. Встречая очередной рассвет, Даня на плечо чужое ленивым котом валится, рассматривая всё так же по-детски наивно набитую на запястьях фразу: «my youth, my youth is yours». А ведь юность парня и правда принадлежит брюнету в их собственной вселенной, где время стремится только к бесконечности.