На части

Теплые струи воды барабанят по коже, стекают по туловищу, по волосам, по длинному крючковатому носу. Освальд глядит себе в ноги и наблюдает за тем, как алая кровь перемешивается с водой и ускользает куда-то вниз по водосточной трубе. Он прикрывает глаза, не желая ничего видеть, и хочет, чтобы шум воды заглушил весь мир, но слышит шаги, скрип двери, и чувствует, как тело охватывает дрожь. Освальд прекрасно знает, кто с ним, и открывает глаза. Плотная светло-синяя занавеска разделяет их. Освальд видит высокий силуэт, как ладонь поднимается вверх и опускается, ничего не сделав. Освальд облегченно выдыхает, силуэт исчезает почти сразу, шаги удаляются. Вода все еще вольно бежит по коже. Он пытается расслабиться, пытается почувствовать себя свободным, как капли, падающие вниз. Губу больно саднит, ноги еле его держат. «Могло быть и хуже», — повторяет он себе. — «Намного хуже». Освальд, в общем-то, привык к тому, что Джим не сдержан. Поздние возвращения домой, чужие ключи, найденные Джимом на тумбочке — Освальд всегда вызывал подозрения, всегда наводил на мысль, что у него есть кто-то еще. И всегда, абсолютно всегда, терпел обвинения в свой адрес. Конечно, он спорил. Конечно, пытался доказать свою невиновность. И конечно, он снова провоцировал и вызывал подозрения. У Освальда всегда был, есть и будет Эдвард Нигма — человек, у которого можно спрятаться. Человек, который может обнять. Тот, к кому можно залезть в душевую без спроса. И не просто в душевую — в квартиру, потому что у Освальда есть ключи. Эдвард Нигма когда-то был первой любовью Освальда. Той, к которой, кажется, никогда не охладеешь, о которой никогда не забудешь, из-за которой ночами не спишь и заводишь дневник. Освальд счастлив, что у них ничего не получилось. Их дружба — спасительный глоток, разряд дефибриллятора после остановки сердца. Это важнее любви. И Джим всегда чувствовал, что Эдвард важнее. Освальд мокнет под душем, медленно поворачивает металлический кран. Тянется за сухим белым полотенцем, на автомате вытирается и неуклюже выбирается из ванной. Перед ним запотевшее зеркало. Ему кажется, что так выглядит вся его жизнь: мутная и расплывчатая. Он одевается, как обычно путаясь, чертыхаясь — сколько бы времени ни прошло, он не может привыкнуть к больной ноге. Одежда Эдварда смотрится на нем нелепо, он уверен в этом, но все равно подходит к зеркалу и вытирает его ладонью, думая, что увидел бы, если бы протер свою жизнь. И видит Эдварда. Тот стоит в дверях, перешагивает порог и останавливается прямо за спиной. — Бросай Джима, — шепчет он и хитро улыбается, отчего с губ Освальда срывается смешок. — Давай я украду тебя. Мы сбежим из города, будем спать в отелях или под звездами, ввяжемся в опасную и глупую историю, а потом поженимся и заживем. Это была старая шутка, настолько старая, что любой другой на месте Освальда закатил бы давно глаза. Каждый раз, когда они с Джимом ссорятся, Эд примеряет на себя роль авантюриста-любовника, каким никогда на самом деле не был. Он высмеивает Джима таким образом, пытается поднять Освальду настроение или просто успокоить. Странный метод, но он всегда работает. Освальд резко оборачивается, поднимает глаза и произносит: — Иногда мне даже хочется, чтобы это не было шуткой. — А я никогда и не шутил. Голос Эдварда острым лезвием впивается в их дружбу. Он серьезен, ни тени улыбки, и Освальд чувствует, как нож поворачивается вокруг себя, вороша все внутри. — Эд, я… — Т-ш-ш, — Эдвард прикладывается палец к его губам, а затем просто обнимает. — Если однажды правда захочешь сбежать — скажи. Освальд не говорит. Не говорит и знает, что никогда не скажет. Он устает от Джима, но все еще держится за эти отношения. Он его любит. Любит это вечно хмурое выражение лица, серьезность и внезапную нежность, которая временами прорывается сквозь безразличную маску. Их отношения не идеальны — надо чем-то обработать раны. Они чаще общаются на языке тела, чем по душам. Но для разговоров по душам у него есть Эдвард. Эдвард когда-то был первой любовью Освальда, просто потому что был к Освальду чрезвычайно добр. К Джиму Освальда тянет по другой причине — Джим резок, груб и жесток. Освальд что-то нечленораздельно мычит, кивает и утыкается ему в плечо. Плечо — все, что ему сейчас нужно. Не признания, не любовные драмы — плечо. Самое обыкновенное, крепкое, дружеское.

~

— Где ты был? — этот вопрос настолько банален и смешон, что Освальд закатывает глаза, ухмыляясь. Джим Гордон никогда не блистал оригинальностью, но что-то есть очаровательное в этой суровой эмоциональной деревяшке. У них уже неделя, как перемирие: споры только из-за посуды, грубость только обоюдна и в постели, никаких допросов и подозрений. Счастье длится недолго. — У Эда. Он знает, что последует взрыв. Возможно, удар, или даже не один. Это слишком предсказуемо. И чем это закончится — уходом или сексом — единственная интрига сегодняшнего вечера. Освальду надоедает банальность, он делает несколько шагов вперед, пока Джим не окончательно взбесился, и шепчет: — Выходи за меня. Встречает ошарашенный взгляд и слишком громко смеется. Кажется, у них тоже появляется своя шутка. Но у Джима нет чувства юмора, и он отвечает непонятным многозначительным: — Хорошо. Смех Освальда смолкает.

~

Привычное убежище в одно мгновение начинает казаться не таким уж спасительным. Сегодня здесь темно, в прихожей перегорела лампочка. Эдвард, высокий и грозный, пропускает его внутрь, осматривая так, будто ждет, когда Освальд покажет свои новые раны. — Мы решили пожениться. Правда звучит, скорее, нелепо, чем жестоко, но мышцы на лице Эда искривляются. Его глаза становятся широкими-широкими, рот приоткрывается, однако совершается только вздох. — Я знаю, тебе это не нравится. — Верни ключи, — резко заявляет Эд. Освальд не верит своим ушам, по телу пробегает колкий холодок, он не может ничего из себя выдавить. — Если ты решил связать свою жизнь с ним навсегда, ты должен принимать все последствия. Ты должен знать, что больше некуда будет бежать от сцен ревности. Он будет твоей семьей, твоим миром и твоим концлагерем. Верни ключи, — Эдвард повторяет эту фразу с чуть большим нажимом. Освальд запускает руку в карман и с характерным звоном выполняет его просьбу. В черных глазах Эда на мгновение мелькает искорка сомнения. Он перебирает пальцами связку ключей, опускает на секунду взгляд и резко шагает вперед. Освальд раньше не знал, каково это, целовать Эдварда Нигму, но когда их губы встречаются, его охватывает такое противоречие, что он перестает соображать. Эдвард целует его со злостью, которая так знакома Освальду по поцелуям Джима, но и с нежностью — а вот два этих качества, Освальд не понимает, как можно смешать. Освальд забывается, опершись ладонями на плечи, сминая пальцами белоснежную рубашку. Эдвард отстраняется, резко выталкивает за порог и закрывает перед его носом дверь. Освальд всегда был рад, что их дружба не переросла во что-то большее, потому что Эд был идеальным, удобным другом. Освальд с ужасом понимает, что их дружба изначально была чем-то большим, потому что идеальность Эда основывалась на любви. В кармане у Освальда шершавая на ощупь коробочка с кольцом, которое он купил для Джима, чтобы навсегда остаться в ревностных нездоровых отношениях. А за железной дверью только что с легким хлопком закрылась его первая, его идеальная любовь, и Освальд понимает: стучи не стучи, никто не откроет.