Где-то под чистым небом

Сердце готово остановиться. Грохот сотрясает землю где-то сверху, а эти катакомбы недоступны войскам справедливости. Забавно, что армия есть, а справедливости нет. В этой полутьме, пропахшей землей и плесенью, то холодно, то жарко. Все зависит только от того, какая у тебя температура. Высота потолков здесь не три метра, даже не два. Всего полтора. Самые высокие ходят сутулыми, задевая макушками влажную каменную преграду между ними и небом. Небо где-то наверху. Наверное, оно все такое же синее и чистое, каким было лет десять назад. Таюя не помнит, когда это было точно. Прошло ли гораздо больше, чем десяток? Некому посчитать, некому рассказать. Все тут только и делают, что считают часы до наступления следующего дня, но никто и не вспомнит, что было вчера. Они — последний рубеж. Над ними разрушенный город. За ними только выжженная земля. Будь ее воля, она бы сбежала. Но сейчас планету не покрывают дремучие леса, сейчас на тех спокойных местах воронки от взрывов и человеческие кости. Борьба за ресурсы, давным-давно закончившаяся, установила свой порядок. Даже спрятаться негде. Стоили чьи-то амбиции таких жертв? Таюя не знает. Просто учебники истории, которые так бережно хранит Шикамару, несут в себе множество подобных примеров. И каждый раз все заканчивалось по одному сценарию: виноваты те, кто не мы, большей половины населения не существует. Сейчас есть армия справедливость и есть они. Жалкая кучка повстанцев. Рано или поздно, их поглотят. Растопчут. Превратят в кровавую пыль. За ними только выжженная земля и лагеря тех, кто выжил. А кто там мог выжить? Помощи от лагерей ждать не стоит. Что могут сделать дети, старики и женщины? Многое, но не в таких условиях. — Сегодня день трясучки какой-то, — нервный Узумаки подрагивающей рукой придержал жестяную кружку с остывающим кипятком. Низенький стол, сколоченный из старых деревянных ящиков и сверху кусок брезента, от вибрации шатается и подпрыгивает на коротких ножках. — Просто командир сегодня сверху, — Конохомару с толикой гордости задрал нос, залепленный серой полоской пластыря. — С каждым днем трясет все сильнее, — невысокая Шизуне, умостившаяся на коробке с боеприпасами, развела худыми ладонями. — Когда-нибудь у нас просто обвалится потолок. Таюя, засев в самом темном углу, грызет губы и надеется, что все это случится не сегодня. Просто этот день не должен быть еще дерьмовее, чем есть. Говорят, что жизнь не совсем плоха, что просто день такой. Но что делать, если дни совсем одинаковые? Где автор цитаты, она бы ткнула носом его в свою жизнь и спросила бы: все хорошо? Что бы ей ответил этот человек? Где-то там, сверху, под чистым небом Неджи. Где-то там он может умереть. Может, он умирает, пока она сидит и дышит через раз. Она ведь и правда дышит через раз. Астма. Кажется, к такому положению дел давно пора привыкнуть, ведь более неподходящей обстановки для такой болезни нельзя придумать. А выживает, выживает! Неджи где-то там. Там, где небо не дышит холодом и запахом плесени тебе в лицо. Там небо голубое. Яркое-яркое. Теплые пальцы всовывают ей в трясущиеся руки чашку с горячей водой. — Попей и полегчает, — старая Мито гладит ее по голове сухонькой рукой и смотрит спокойно. — Хорошо, — она соглашается и делает первый глоток. Вода горячая, с металлическим привкусом, но другого нет. Нежди где-то там. — Глупый ты ребенок, — жалобно вздыхает старуха-Узумаки и шатающейся походкой ходит в сторону складов. Вся система катакомб — большой лабиринт, карты к которому не существует. Зато в нем есть тупики, ловушки, человеческие тела и остаток того, что когда-то звалось сопротивлением. Из-за чего из этого списка «праведники» до них пока не добрались? Таюя грызет губы снова. Горячая вода остывает, сочится жидким белесым паром, греет руки. Он сконденсируется в воду потом. Потолок снова будет влажным. Когда это закончится? Это может закончиться в принципе? У Таюи свое мнение на этот счет: умрут все, но кто когда — неизвестно. «Мы выживем», — говорил высокий и добрый Минато перед тридцать второй вылазкой на поверхность. Говорил, но не выжил. Поэтому Таюя больше не верит тем, кто говорит такие жизнеутверждающие слова. Ведь Неджи где-то там. Самый темный угол — это место, откуда видно всех. Узел, связывающий разветвления ходов, Наруто в шутку зовет «общая гостиная». Здесь часть боеприпасов, часть провизии. Здесь всегда кто-то есть. За это Таюя и любит это место. По утоптанной людскими ногами земле всегда стелится жидкий и продирающий до костей холод. Но когда рядом есть кто-то живой кроме пауков и мелких жуков… Пускай пальцы мерзнут, немеет спина. Холод — это мелочи. — Они вернутся сегодня, — Цунаде ступает тяжело. Вид у нее тот еще. — Или не вернутся вообще, — охотно подливает масла в огонь Шизуне. — С ними Хьюга, — Сенджу дернула уголком губ вверх и подарила Таюе косой взгляд, полный доброй насмешки. — Они вернутся. Таюя чувствует смутную гордость, но все еще не может верить в счастливый исход. Когда наступит, тогда и поверит. Разве можно давать себе надежду, когда рядом все рушится? Неджи там, наверху. Один он вернется или со всеми? Вернется ли Итачи, Сакура или Ли? Тен-Тен? Пускай все полягут, исчезнут, сотрутся в пыль. Все, кто не он. Сверху снова грохочет. Сыплется с потолка темная пыль, оседая на волосах и одежде. Таюя вжимается в свой угол костлявой спиной и зажмуривает глаза. Дышать снова приходится через раз. Чай в руках успел остыть. Кончики пальцев посинели от холода, скоро совсем замерзнут, если не отогреть. Бомбежки — каждодневная рутина. Но как к ней привыкнуть? У всех выходит, а Таюя одна такая ворона с белым оперением. Хотя, нет. Оперение у нее рыжее. Тускло-рыжее, как медная проволока. Сверху пылью присыпано. Низкий столик снова подпрыгивает на своих коротких и начавших подгнивать ножках. Наруо хлопает по нему ладонью и раздраженно вскакивает с импровизированного стула — старого бака от топлива. Таюе не понять этой живой импульсивности. Узумаки — что покойную Кушину, что старую Мито, что Наруто, не понять. Таким живым и эмоциональным людям, как они, тут не место. Кушина поняла это раньше всех. Наруто волнуется — на его лбу капли пота, а руки трясутся. Под желтой, подмигивающей и трясущейся от взрывов лампой это видно плохо, но Таюя сравнивает его признаки со своими и находит сходство. Сейчас где-то пять вечера. Небо наверняка розовеет сейчас. Как это хотелось бы увидеть. Вдохнуть, пусть и через раз, настоящий воздух — без примесей пыли, гниения и той подземной затхлости, которая поселилась в катакомбах давным-давно. — Идут! — гулкое эхо взметывается над низким потолком и низко проносится по коридорам, оповещая. — Идут! Таюя вжимается в свой угол, подтягивает коленки к груди и ждет. Штаны из плотной ткани протерлись на этих острых коленях. Одежда грязная вся, но вода нужна для того, чтобы ее пить. Даже на привычные всем утренние процедуры отведен самый минимум. Чтобы зазря не тратить. Шаги возвращающихся громкие. Их обувь отстукивает по утрамбованной земле четкий ритм. Таюя не может посчитать, сколько голосов она слышит. Дышать снова надо через раз, потому что внутри сдавливают со всей силы. Воздух не проходит, будто глотку чем-то законопатили и теперь не вздохнуть. Таюя прикусывает губу до крови. Боль на немножко отрезвляет и дает сделать вдох, получить порцию кислорода. Носом в колени, уткнуться посильнее, чтобы внутри все сжималось до хруста. Неджи, ты остался там? Голоса наполняют узел почти праздничной атмосферой. Теплая, нагретая куртка покрывает узкие плечи Таюи непроницаемым коконом. Пальцы — холодные, искривленные — ложатся ей на макушку и встрепывают. — Смотри, что я принес, — хриплый и усталый голос Неджи заставляет ее поднять голову. Ей теперь тепло. Даже если холод будет сочиться изо всех щелей, все еще будет тепло. Когда Неджи рядом, ей хорошо, как в старые-добрые времена. Еще до войны. Радость — она и колючей бывает, грудь изнутри царапает. На его ладонях, запачканных палью и грязью, лежат небольшие цветные комочки. Бледно-розовые и кругленькие. Они размером в ее ноготь. Таюя невозмутимо берет один из них с твердой ладони Неджи и рассматривает на свет. — Клевер. Это клевер, — он гладит ее по голове снова. — Растет там, сверху. Будто нет войны. Обалдеть, — тихо сипит Таюя, дыша уже не так затрудненно. — Война не касается его. В войне участвуют только люди. Таюя с ним согласна. Война внутри людей, но этот клевер все равно будет тянуться вверх. Узумаки выглядит еще взволнованней, чем во время бомбежки. Опрокидывает несчастный столик, сдавленно матерится себе под грязный нос. Таюя отвлекается от разглядывания клевера и разглядывает теперь его. Наруто цепляется взглядом за мертвецки-усталую Харуно. Глядит на ее лицо, осматривает на предмет повреждений, но близко не подходит. Только кулаки сжимает так, что кости готовы прорвать тонкую сухую кожу. Сакура Харуно заглатывает уже третью чашку воды. Прозрачные теплые капли мягко очерчивают ее испачканный в крови подбородок и смывают грязь. Она — военный врач. Была им когда-то, пока была армия. Теперь такая блестящая личность прозябает в катакомбах от вылазки до вылазки. Таюя ее не любит, а вот Наруто совсем другого мнения. Таюя завидует, потому что какая-то Харуно Сакура может быть наверху, а она — нет. Какая-то Харуно Сакура может помочь ее Неджи, а она — нет. Когда Неджи останется там, под небесными голубыми просторами, Харуно вернется. Таюя осталась бы. — Мы смогли достать консервы, — он опускается рядом, в ее самый темный угол, и приятягивает Таюю на свои колени. — Там есть персиковые. Мы пробовали, это вкусно. Надо устроить праздник сегодня. — Надо, — Таюя сонно кивает лохмато-рыжей головой и тыкается ему затылком в ключицы. — Надо… Небо снова осталось без ее Неджи. Пусть консервы, пусть Наруто снова краснеет рядом с этой Харуно, пусть травит дурацкие анекдоты Конохомару. Пусть все снова соберутся в узле. Пусть. Пусть только их командир всегда возвращается.