Крылья

«Где твои крылья, которые так нравились мне?» Наутилус Помпилус

Это случилось в 20__ году, двадцать восьмого декабря. Москву поглотила очередная кислотная зима в смеси с предпраздничной шумихой. На выходных я ездила к родителям в Псков, как раз в этот самый день вернулась в столицу. Делать было нечего, слишком близких друзей, которых можно было оторвать от столь сладостной подготовки к традиционным новогодним попойкам, у меня тогда ещё не завелось. Я бесцельно бродила по улицам Москвы, с насмешкой и скрытой грустью рассматривая случайных прохожих. Наверное, здесь нужно рассказать немного о тогдашней себе. Мне было всего 19 лет – уже вполне сложившаяся, но ещё обнадеженная юношескими мечтами личность. Жизнь мне тогда представлялась Вальсом в стихах Лорки, сигаретный дым и запах кофе кружили голову. Мы все – молодёжь начала века – судили о жизни слишком цинично, в тайне мечтая о чём-то возвышенном, в реальности же давно погрязнув в грязи по самые наши пропирсингованные носики и проколотые ушки. Любимыми словами были «любовь», «игра» и «смерть». И я не знаю чего-то, что может лучше охарактеризовать наше поколение. Мы ни в чём не знали меры – это было оправданно временем. Это была его гибель (а может и возрождение). Мы жили. Мы знали, что выживем. Я заглядывала людям в глаза, пытаясь разгадать их, заранее симпатизируя им всей душой и стараясь не думать, где я сама проведу Новый год. Когда улица опустела вконец, нырнула в первое попавшийся бар. В пустую общажную комнату не хотелось, а оставаться на улице было опасно. Там-то всё и случилось. Он сидел за стойкой и хлебал пиво. Он не был красив, черты лица были очень резкими, неприятными: впалые щеки, широкие скулы, высокий лоб, орлиный, слишком крупный нос с тонкими ноздрями. Умные, близко посаженные, проницательные глаза странного грязно-серого оттенка осматривали посетителей. Пухлые губы, удивительно правильные для такого уродливого лица, чуть кривились - что он выражал этой полуусмешкой было не понять. Изредка он поднимал руку с изысканной татуировкой-браслетом на запястье и проводил рукой по тёмно – рыжим волосам. На нём были прямые джинсы и бордовая рубашка с коротким рукавом с накинутым поверх белым вельветовым пиджаком. А ещё у него были крылья. Но тогда я об этом не знала. Он подошёл первым. Назвался Игорем, а про себя я дала ему другое имя, основываясь на игре света в волосах цвета заходящего солнца. «Красный человек». Получилось почти как у Есенина. Мы разговорились. «Мир несправедлив, а, детка? Это такая же истина, как рокенролл. Не-зыб-ле-мая. Забавное слово? Слова – они вообще забавны. Когда-то один сказочник, писавший крышесносные сказки о любви, злых мачехах – канибалках и инцестах, сказал: Quelques-uns assurent que ce ne furent point les charmes de la fée qui opérèrent, mais que l'amour seul fit cette métamorphose. Что?»- и смех, тихий, как звон разбивающегося о стекло витрин бара снега. – «Ты не знаешь французского? Да это неважно, детка. В этом несправедливом мире вообще неважно, что ты знаешь, а чего нет. Знаешь, детка, какая бывает любовь? И я вовсе не знаю… Один мой романтичный друг говорил, что любовь – это когда сердце замирает от ее улыбки. Банально, правда? Он мыслил категориями – да и не оставалось ничего другого. Уродом жутким был: длинный, худой, как палка, сутулый. И лицо – вытянутое, как у крысы, бледное, с острым длинным носом. Не человек – карикатура. Глаза, правда, добрые. Знаешь, как у щенка, которого несут топить. Терпеть его никто не мог. Странный, говорили. А у него, видишь, сердце от ее улыбок замирало. Слабое оно было – болезнь Марфана, все такое. За что уж его так природа наказала – не знаю. Родители мучились с ним лет до двенадцати. А ребенком он был ужасным: болезненным и энергичным одновременно. Долго на одном месте усидеть не мог, но каждые пятнадцать минут в обмороки падал. Потом родилась младшая его сестра, и на него окончательно махнули рукой. И – совсем плохо стало. Он замкнулся, стал колючим, словно героиновая игла. Начал много читать. Это ведь – тоже болезнь. Называется «слишком много думаешь», - он снова смеется, а я не могу оторвать от него взгляда, только лишь с мясом, с собственным сердцем, где птицей с обломанным крылом бьется восторг в клетке страха. «Он умер. Предсказуемо, правда? Ты злишься на меня, что я приоткрыл для тебя занавес финала, но это же скучно – в сотый раз слушать шекспировскую штампованную историю. Тем более, рассказанную таким циником, как я. Лучше – о человеческой жестокости. А она – возлюбленная моего больного друга – была жестока, словно маньяк, вспарывающий ножом еще пульсирующую шею. И знаешь – после того, как, немного выпив, он рассказал мне об этих несчастных отношениях, я клянусь – я видел пятна крови у нее на руках и груди. Как у Тарантино, помнишь, когда из сонных артерий брызжут фонтаны? И когда она плакала у его гроба, шепча молитвы, я видел лишь пятна крови и разложившуюся плоть. Живые мертвецы. Зомби» - шепотом, наклонившись ко мне, он продолжил. –«Они вокруг нас, не замечала?» Он отстранился и посмотрел в окно. «Она была ужасной преступницей. Она претворялась для него другом», - снова тихий смешок. – «Хотя я им вовсе не был». Я так и не поняла в тот вечер, был ли он пьян или просто чокнутый. Но на следующий день Красный человек позвонил мне. Так начались наши отношения. ************** Новый год выпал на воскресение. И я впервые почувствовала, насколько я повзрослела, перешла на сторону тех, кто выдумывает Деда Мороза. Оказалась за баррикадами, вне новогодней сказки, которая в пять лет кажется незыблемой, а в семнадцать – зыбкой, и сквозь сыпавшийся из нее песок льется шампанское. Год или два еще - пьяные поцелуи воспринимаются, как нечто волшебное, и думается, что загаданные в полночь желания сбудутся. А потом наступает момент, когда безумно тянет домой, к маме и папе, и никакие приключения не заменят домашней скуки в новогоднюю ночь. Билетов в Псков не было, и отчаянье грозило отравить мне не только 31 – ое число, но и все каникулы… … Со своим «Красным человеком» я столкнулась почти у Третьяковской – как идти по Ордынке к Красной площади. Народу вокруг было много – и почти никого. Москва особый город, тут толпа растворяется в толпе, создавая ощущение опустошенности – внутренней и внешней. Ты один на один с городом – и в то же время, среди людей. «Красный человек» был насмешливо-галантен, щурясь от искрящегося в свете фонарей снега. Решено было справлять новый год вдвоем. Мы купили бутылку вина и направились к нему. И я совершенно не боялась – несмотря на. Несмотря ни на что. Я уже подозревала, что у него были крылья. «Ты жалуешься на одиночество», - квартира у него оказалась чистая и будто нежилая, маленькая и хорошо укомплектованная. – «Но это относительное понятие. Что? Ты думаешь, что эти ваши пещерные принципы так важны? Ха… Иметь партнера… Малышка, важно любить. Загоняться любовью, а не наркотиками. Она не хуже, должно быть. Настоящая любовь – она, что чистый героин. Нет, не пугайся. Я не спец в этом. Я слишком люблю жизнь. Чересчур. Ну вот. Ты снова смеешься, малышка. Хочешь, я на эту ночь притворюсь твоим сказочником? У меня неплохо получится, судя по тем байкам, что я всучиваю начальнику на работе. Да, и ничего смешного нет. Нет, ну если ты не прекратишь сейчас ржать, я тебе больше не наливаю! Все? Успокоилась? Нет, не прощу», - а взгляд – насмешливо-несерьезный. Равнодушный. «Хорошо, детка. Я расскажу тебе сказку. Об одиночестве. Представь – когда-то, давным – давно в одном королевстве родилась принцесса. Что удивительного, спросишь ты? Да как у Пушкина – не ребенок, не лягушка, а неведома зверюшка. Что ты снова ржешь? Отдай вино!... Отдай, говорю… … Ну так вот. Принцесса эта была младшей, ибо папа у нее был еще тот кобелина и наплодил целых пять ей сестричек. Ну, ты же знаешь, королям это свойственно. Вся ерунда была в том, что у принцессы были крылья. Маленькие голенькие крылышки. И отец ее испугался не на шутку. Хотел ее сплавить куда-нибудь подальше, да мать ее, которая по чистой случайности оказалась – что удивительно – именно королевой, не позволила. Она ловко манипулировала своим мужем, а потому он не смел ей возразить. Впрочем, это же свойственно королевам, не правда ли? Время шло, принцесса росла. И она была прекрасна – белокура, с прекрасными формами, ну, короче, как раз такая, на которых мужики ведутся. И – с великолепными белыми крыльями за спиной. Но принцесса была воспитана кроткой и зажатой, что естественно - слушая-то ежедневно перешептывания за спиной про свое «уродство»… И вот представь, вскоре ее старшей сестре сделал предложение принц из соседнего королевства. Жутко красивый и родовитый – наша принцесса не раз тихонько вздыхала, глядя на его портрет. Хотя на мой взгляд, он сильно смахивал на накаченную гориллу. Впрочем, как и все прочие принцы. Я даже иногда думаю, что это свыше – принцами всегда рождаются те, у кого самая большая предрасположенность к спорту и самое маленькое количество извилин. Что? Хватит сидеть на «Лурке»? Пфффф…. Тебе хватит ВКонтакте сидеть. На ванильных пабликах. ЧТО!? ТОЛЬКО НЕ В ОКНО! ОНО ЖЕ ЗАКРЫТО, ИДИОТКА! …Итак, наша принцесса была влюблена… Свадьбу старшей сестры назначили на день Летнего Солнцестояния, считая это хорошей приметой. Но – вот горе – у нашей принцессы в этот самый день было день рождение, про которое все забыли. А ведь ей исполнялось 16, что по меркам того королевства считалось совершеннолетием. Она чувствовала себя одинокой, как никогда, сидя у дверей кухни и беззвучно рыдая. Место было хорошо проверенным – в коридорах дворца отсюда было не слышно ни звука. Вот тогда-то она и познакомилась с поваренком. Это был мальчик - ее ровесник, конопатый и светловолосый, вечно хлюпающий простуженным где-то носом, с мозолистыми натруженными руками и изобилующей матами речью. Что? В сказке не бывает мата? А отец-кобелина тебя, значит, не смутил? То есть бабники бывают, а мат – нет?» - бешенный громкий смех, переплетающийся с моим. «Ох уж эти женщины… Не могут они без бабников. Ну никак. Даже в сказках. Ладно, вернемся к нашим баранам. То есть, героям. Поваренок и принцесса подружились и начали проводить огромное количество времени вместе. И им уже казалось, что они читают мысли друг друга. Знаешь, такое возникает, когда долго общаешься с человеком. Или – наоборот, вы только-только встретились, а уже»… - мы оба молчим, но неловкости и в помине нет. А потом он продолжает. «И вот, настал день свадьбы. Принцесса стояла с сестрами, расправив крылья и высоко подняв голову, как всегда советовала ей обезглавленная пару лет назад по прихоти короля ее мать. В честь свадьбы было решено провести несколько казней. Знаешь, как у нас в России перед приездом чиновников… И вот, к ужасу своему, принцесса поняла, что среди заключенных стоит ее поваренок. Как в замедленной съемке она наблюдала, как парня подводят к гильотине (после французской революции она стала весьма модным… кхм… средством казни) и зачитывают приговор. Приговор, как водится, абсурден – кража пирожка с королевской кухни. Нет, я не спер идею. Нет, я не плагиатор. Да, я знаю, что это было у Кэролла. Блин, да заткнись ты уже! И не перебивай меня больше. И вот, сама не понимая, что делает, принцесса делает шаг и… взлетает. Взлетает прямо с помоста, в надежде спасти поваренка. Толпа охает. Невеста и жених сочувственно переглядываются, свита кривится, король отводит глаза. Они и жалеют, и осуждают младшую принцессу за ее «уродство». А поваренок лишь ухмыляется. И оковы искрящимися осколками льда падают к его ногам, а за спиной вырастают крылья. И платье его сияет золотом, а с небес спускается его волшебная крылатая свита. На пегасах и в позолоченных каретах. И говорит «поваренок», что он на самом деле – король далекой небесной страны. И что он как только увидел принцессу, так по уши в нее влюбился. Но так как сразу признаться нельзя, а сначала надо испытать – а попросту позаниматься моральным садомазохизмом, то случилось, как случилось. В общем, слово за слово, и свадьба быстро превратилась в двойную. И жили они долго и сча… Эй, малышка, ты что, ревешь? Ну не реви… Ну пожалуйста, не реви… Я же не хотел, чтобы ты ревела. Я просто хотел… Ну, мораль вынести. Что урод для одного – ангел для другого. Что? Ну почему я идиот?». Я помню, что я уснула под утро, а он еще сидел рядом, задумчиво разглядывая бутылку из-под вина. ************ «Под ногами распятым мучеником распластался поникший город. К ногам стекала кровь - жизнь. Мы отражались в ней; от сигареты тянуло во рту, дрожали руки и болела грудь. На фильтре остался отпечаток - метка - красная, как помада. Наш взгляд был направлен на город. Город-преступник, город-шлюха, город - ангел. Город, где милосердие переплеталось со смертью, а ложь спасала жизни. Город, где были запрещены эвтаназия и смертная казнь. Город, наводненный святыми грешниками. Мы много говорили о справедливости за чашкой кофе и парой сигарет в перерывах, пока сохла краска на белой стене. Мы много смеялись, пока о том же говорили по телевизору. И плакали, заходя в интернет. Мы никогда не ходили на площади. Не держали над головой знамен, ознаменовавших начало новой фальшивой эры, полной горечи и разочарований. В этом городе может быть только одна справедливость», - крылья совсем не мешали ему лежать на спине и пялиться в ноутбук раскрасневшимися от недосыпа глазами. – «Думаешь, слишком пафосно? Где подправить? Почему, везде?» Его взгляд обиженно-печален. Я смеюсь, замечая, что почти скучаю по его напускному цинизму. Мой окрыленный «Красный человек». Мой небесный король. У нас одни крылья на двоих.