Two Receivers

      Гулять по ночному Хасецу было намного спокойнее. И по Питеру. Но Плисецкий обещал показать Юри Москву.       — Ночью города совсем иные, — говорит Юра, шумно вдыхая влажный от недавно прошедшего дождя воздух. — А потом я покажу тебе спальные районы. Центр, это, конечно, здорово и замечательно, но настоящее сердце города — в обычном темпе жизни. А центр — это всё мишура для туристов.       Он говорит быстро, с восторженным блеском в глазах; громко вдыхает, чтобы высказать новую мысль, но внезапно хмурится и молчит.       Кацуки знает, что это значит: Плисецкому снова кажется, что его мнение и чувства никому не нужны; что он и так уже много наговорил лишнего. Юри незаметно берёт его за руку и тут же чувствует, как ледяные пальцы сжимают его ладонь.       Юра любит его немую, ненавязчивую поддержку. Крепче сцепляет пальцы, словно боится, что Кацуки исчезнет. Его руку — мягкую, тёплую — он бы никогда не отпускал.       Но они выходят на людное место и выбора у них нет.       — Юрио, продолжай, — говорит Кацуки и ловит на себе непонимающий взгляд Плисецкого. — Ты рассказывал про города.       — А, ну да, — небрежно бросает он, с трудом сдерживая улыбку.       Юри умеет слушать. Юри любит слушать.       Плисецкий не знает, что может сделать для него. Юри его и поддержит, и успокоит, и обнимет, когда тяжело, и горячий шоколад ему вечером сварит, и капризы все стерпит, никогда ссору не начнёт, и шарф перед выходом на улицу намотает на шею — «у вас здесь так холодно!», — да так, что ни одной щелочки не останется. А Плисецкий что? Что он сделал ради него? Только прогулку по ночной Москве организовал, чтобы с городом познакомить.       — Мы идём по Патриаршему мосту, — говорит Юра, непроизвольно ускоряя шаг. — А вон торчит памятник Петру I, сейчас до середины дойдём и оттуда его лучше будет видно.       Он тянет Кацуки за рукав и подводит к перилам моста, сплошь увитыми, как сорняками, разноцветными свадебными замочками.       — Вот, смотри, — он тычет пальцем в сторону памятника и внимательно смотрит на Юри.       — Здорово, — тихо отвечает тот и завороженно глядит на открывающийся перед ним вид: на бесчисленные огни столицы, теплоход, проплывающий под мостом, и Петра впереди.       Юри поднимает голову, чтобы посмотреть на звёзды, но этой ночью небо окутано серыми облаками. Плисецкому почему-то стыдно за это, словно от него зависит погода и то, что Кацуки сегодня не увидит сияющих алмазов.       Опустив голову вниз и поправив очки, Юри глядит на чёрную воду внизу и слабо, отстранённо-нежно улыбается. Словно они понимают друг друга. Словно между ним и рекой есть какая-то тайна. По спине Юры пробегают странные мурашки. Кацуки кажется неотъемлемой частью открывающегося перед ними пейзажа; кажется, будто это он привёл сюда Плисецкого, будучи в сговоре с ночью.       Юра мотает головой, пытаясь избавиться от подобных мыслей — воображение разыгралось.       Он смотрит на Юри, в очках которого отражаются искры сияющего города. Кацуки выглядит, как восторженный ребёнок, но ведёт себя сдержанно, как взрослый. Плисецкий не может сдержать улыбки. А эти очки он постоянно помогает искать, потому что Юри обязательно их куда-нибудь положит и забудет. Юре даже нравится, что у него слабое зрение — есть что-то трогательное в его сощуренных глазах и просьбах прочитать вывески или названия улиц на домах, которые тот не видит.       Плисецкий быстро, по-воровски оглядывается вокруг. Вдалеке, в противоположную сторону, идёт пара; компания золотой и нетрезвой молодёжи фотографируется у храма Христа Спасителя; одинокий мужчина стоит у перил прямо позади них и смотрит на реку. Убедившись, что никому нет до них дела, Плисецкий поворачивается к Юри, который продолжает любоваться видом, и аккуратно смахивает с его глаз пряди жёстких чёрных волос. Он знает, что Кацуки они не мешают, но внезапное, резкое желание так или иначе проявить заботу побуждает Юру убрать волосы лёгким движением.       Вздрогнув от внезапной ласки, Кацуки отрывает взгляд тёмных глаз от ночной реки и смотрит на смутившегося Плисецкого, изо всех сил старающегося выглядеть так, словно ничего не произошло. Однако сквозь его смущение и мнимое спокойствие он замечает, что Юру что-то тревожит.       — Всё хорошо? Ты как будто... немного другой.       Не только города становятся другими после заката солнца, души людей — тоже. И Юра, в порыве необъяснимых чувств, высказывает то, что на сердце долгое время камнем лежало.       — Я… я просто не знаю, что для тебя сделать, — натянув на голову капюшон, говорит Плисецкий и облокачивается о перила, смотря на слабые, гипнотизирующие волны Москвы-реки. — Я не заботливый, не внимательный, не чуткий, все дела… Я не такой, как ты.       — Юрио, — с мягкой улыбкой говорит Кацуки и Юра чувствует на себе его тёплый взгляд. Сглатывает. — Ты правда об этом беспокоишься?       — А не должен? — почти огрызается Плисецкий и закусывает губу. Они — две противоположности; один слишком мягкий, другой чрезмерно острый. Юру это не устраивает — считает несправедливым, что Кацуки достался такой, как он.       — Ты всегда кажешься себе хуже, чем ты есть на самом деле, да? — спрашивает он и облокачивается о перила рядом с Юрой, касаясь его плеча своим. — Твоя забота проявляется в другом. Ты же наверняка видел эти места в разное время суток, ты знаешь, когда здесь красивей всего. И ты решил поделиться этим со мной. Показать то, что тебя цепляет и что может зацепить меня, — он смотрит на задумчивое лицо Юры и вновь сжимает его холодные пальцы в своей тёплой ладони, целует в висок. — Я вот, например, думаю, что это я ничего для тебя не делаю.       — Ну, не... — неохотно говорит Юра, теребя край рукава Кацуки.       — Ну да, — с улыбкой пожимает плечами Юри. — Каждый по-своему выражает чувства. И мне нравится, как ты выражаешь свои.       Юри опускает голову, продолжая улыбаться, и снова смотрит на реку. Плисецкий при свете фонаря видит, как зарделись его щёки, и крепче сжимает руку Кацуки.       — Можем… можем тогда ещё к памятнику Шолохова сходить, — неуверенно произносит Юра. — Тут не очень далеко.       — Пойдём, — поддерживает Кацуки и отходит от перил, показывая тем самым свою готовность.       Плисецкий улыбается, глядя на радостного Юри. Подходит к нему, начинает рассказывать обо всём, что знает, и надеется, что эта ночь никогда не закончится.