Не от мира сего

      И это не первый твой раз. И даже не последний, ты уверен. Почти не волнуешься, а только флегматично мотаешь на руку бинт. Толпа, обтекающая со всех сторон, пока тихо журчит и переливается, не показывая еще полную свою силу. Притаилась и ждет, когда можно уже будет выпустить наружу то, что скапливалось внутри каждого из них чрезмерно долго.       В ней те, кто боится выйти в круг, не может просто переступить через себя, не может страх свой побороть. А еще те, у кого бой назначен на другой день. Вот те-то и чувствуют, по-настоящему, масштаб всего, что произойдет через несколько минут прямо у них на глазах. И смотрят с уважением. И ты сразу отличаешь одних от других по глазам. Некоторых, конечно помнишь с прошлых разов. Некоторых даже помнишь прямо перед собой, напротив, под светом дряхлого прожектора внутри улюлюкающей толпы. А из тех, кого видишь впервые — все равно можешь выудить тех, у кого этот нездоровый блеск в глазах, означающий, что они пришли не просто поглазеть.       Ты не имеешь ни малейшего понятия, кто будет стоять напротив сегодня. И не то чтобы тебе было до этого дело. Другой на твоем месте потрудился бы узнать до того, как хрипловатый голос, искаженный помехами старого микрофона, пригласит обоих к барьеру. Но ты был здесь уже слишком много раз, чтобы испытывать тот болезненный трепет, который когда-то заставил впервые выйти в центр круга. Который когда-то стал сильнейшим стимулом, даже сильнее чертовых денег, достающихся победителю. Который когда-то стал чем-то большим, чем все, что было в твоей жизни до этого. Больше, чем дерьмовая работа в Икее и неудавшийся брак.       Сейчас это больше походит на блеклый всполох, на отголосок того пожара, что разгорался в сердце от боя к бою. Ты изучил все тонкости, прочесал психологию этих боев вдоль и поперек, систематизировал все полученные данные и разложил по полочкам. То, что было для тебя хаотичными взрывами реальности, стало теперь вполне закономерным явлением, которое ты с легкостью можешь контролировать.       Сюда приходят обрюзгшие мужички за сорок, просиживавшие зад в офисе порядком двадцать лет, но теперь решительно «сбросившие с себя оковы общества». Они с чего-то полагают, что это некоего рода диспансер, и путем бессмысленного избиения они придут к катарсису. Однако, на них жалко смотреть. И ты никогда не смотришь. Приходишь только в свои дни и только на свои бои и никогда — на чужие.       Сюда приходят детишки лет восемнадцати, выбившиеся из-под заботливого крылышка мамы-наседки, и надеются на легкие деньги. Такие обычно думают, что до этого момента матери сдерживали их потенциал и всячески мешали мир покорять, но теперь-то он вот, прямо у их ног. Стелется, стоит только руками посильнее помахать. Только уходит большинство со сломанным носом и зачатками мысли о том, что мама-то все же права была.       И куда реже сюда приходят те, кто может устроить настоящий бой, а не вырубиться с первого удара. Те, у кого к этому есть хоть какие-то задатки, а не одно лишь раздутое самомнение и деньги на ставку. Ты таких встречал откровенно мало, но если встречал, то бою отдавался сполна. Такие, обычно не ставят условием «до первой крови», такие обычно позволяют на короткие мгновения окунуться в прошлое, где в крови бешеными толчками разливался адреналин, а в глазах горел азарт.       Такие попадаются редко и, увы, не сейчас.       Ты стоишь в самой гуще толпы и с каким-то непривычным презрением смотришь на то, как нескладный, длинный парень лет двадцати пяти напротив с глуповатой улыбкой машет перебинтованной рукой толпе. Стоишь неподвижно, бегаешь по противнику оценивающим взглядом и привычно быстро наметываешь план действий. На первый взгляд — пустышка. Ничего особенного. Такого в нокаут отправить труда не составит, несмотря на внушительную разницу в росте. Ты просчитываешь все заранее, потому что прекрасно знаешь, что не сделай это сейчас, потом времени уже не будет. В драке все, что у тебя есть — твои рефлексы. Все, что ты видишь — яркие всполохи и лишь неясные очертания противника. Все о чем ты думаешь — не поддаваться боли в ноющих кулаках. Нет времени на холодный расчет, когда в ушах сильнее нарастает шум бушующей крови в висках, а в нос бьет сладковатый запах свежей крови.       Ты на несколько шагов впереди уже потому, что не петушишься сейчас, а делом занят. Уже знаешь примерно, куда бить будешь, знаешь, во сколько ударов его положишь, а он к этому времени только на тебя внимание обратить удосуживается.       Ты видишь его впервые, поэтому все же настораживаешься невольно где-то на задворках. И, когда он делает пару шагов навстречу, сразу же инстинктивно встаешь в позу. Пресловутый гонг никак не звучит. Ты обращаешь внимание на его улыбку, слышишь гулкий звон через пелену и отдаешься начавшемуся бою.       Голова пригнута, руки согнуты в локтях на уровне груди. Ты пару раз пружинишь на согнутых коленях — раззадориваешь себя перед первым ударом. Парень перед глазами тонет в пестрой толпе. Ты все равно точно попадаешь ему в челюсть. Быстро, снизу, без замаха. Сразу же добиваешь справа — осуществляешь заранее продуманный план. Так ты вырубаешь всех новичков. Этот не должен был стать исключением.       Отпрыгиваешь в противоположную сторону от той, куда метнулся противник. Возвращаешься в защиту.       Смазано проводишь взглядом по толпе — ищешь его фигуру. Теряешь его на секунду. Он вылетает откуда-то сбоку. Слишком резко, чтобы успеть среагировать. Приходится куда-то в скулу. Кулак съезжает к уху. Ты начинаешь слышать тихий звон в ушах, рассредоточивающий сознание. Доли секунды, на которые тебя выбивает из колеи достаточно, чтобы он закончил начатое.       Он бьет в солнечное сплетение. Легкие обжигает. Ты пытаешься вдохнуть и опускаешься на колени. В глазах плывет. Ты поверить не можешь, что он тебя уже повалил.       Ты чувствуешь его руки на своих плечах, он приседает за тобой.       — Лучше не вставай, — в самое ухо. Ты чудом различаешь слова через шум толпы и звон в ушах. Вокруг все действительно ревет.       Да какого черта?       «Дома будешь раны зализывать» — напоминаешь себе и поднимаешься. Руки выше, на уровне глаз. Смотришь рассеяно. Почти паникуешь. Оба твоих удара остались незамеченными, расчет рушится. Ты перестаешь думать и отдаешься порывам.       Бьешь отчаянно, почти слепо. Хотя бы не мажешь. Чувствуешь костяшками, как хрустит под ними хрупкий хрящ. Первая кровь уже есть, но условились до нокаута. Значит будут бить. Еще.       Можно конечно еще раз по лицу зарядить, но добить ты решаешь почему-то с ноги в грудную клетку. Это тоже прокатывало с новичками. Но либо удар тебе в голову не остался таким уж незамеченным, либо ты просто повел себя как неосторожный идиот, но стоит тебе ногу для удара занести, как тот ее из-под тебя сразу вышибает.       Ты падаешь навзничь, на спину. Затылок нехило прикладывается об пол. Наверняка, разодрал кожу, по крайней мере. В голове затихает на секунду, а потом все снова взрывается смазанным шумом. Когда глаза открываешь, видишь уже над собой судью и длинного этого. Он хмурится и даже вроде как обеспокоенный, а ты смотришь на него и думаешь, что у него кровь из носа прямо на футболку тебе капает. А еще думаешь, что теперь точно конец.       Цифр ты не слышишь, но когда судья выпрямляется, ты понимаешь, что десять уже было. Длинный тянет тебе свою ладонь, а вторую наконец додумывается к носу прижать. Ты опираешься на него, поднимаешься и начинаешь, наконец, звуки толпы различать. Когда оба продираетесь к выходу, кто-то трепет тебя за плечи и что-то одобрительно кричит.        Лестница из подвала дается тяжело, но на улице зато становится куда лучше. Ты как-то разом осознаешь, насколько затхлый воздух был в подвале и насколько раздражало тамошнее отвратительное жужжание. Тут — куда приятнее. Свежо и тихо. И длинный рядом тянет сигарету и зачем-то опять лыбится.       — Слава, — сигарету ты все же принимаешь. Руки друг другу не жмете — сам не знаешь почему. Он подкуривает первым, протягивает зажженную зажигалку.       — Мирон, — ты выдыхаешь уже вместе с клубами сизого дыма и прикрываешь глаза. Не имеешь привычки знакомиться после боев с тем, кто пиздил тебя несколько минут назад, но и неприязни никакой не испытываешь.       Стоите молча, курите. Ты впервые рассматриваешь его лицо. Не оцениваешь телосложение, не пытаешься понять его сильные и слабые стороны, а просто рассматриваешь его лицо так, как делают это при встрече все. Ты сбрасываешь с себя бои одним махом, оставляя все, что было за тяжелой железной дверью там же еще на неделю. Ты смотришь в его глаза и это со стороны, наверное, выглядит не очень. Но ты всегда смотришь людям в глаза. Примечательно то, что он не тушуется, как многие, не убегает, не переводит взгляд, а смотрит ровно в ответ, точно, спокойно. Ты замечаешь снова его разбитый нос и наконец слышишь тихие хрипы — он пытается раз за разом вдохнуть, но запекшаяся кровь позволяет лишь издавать эти нечеловеческие звуки. Тебе отчего-то хочется извиниться. Ты хмуришься своим мыслям. Извиняться не за что. Но на твоем лице крови нет.       — Ты как, нормально? Я не перестарался? — тянет руку к скуле, и ты только сейчас понимаешь, что она горит. Ты прижимаешь к ней ладонь первым, перехватывая его движение, и смотришь на него как-то странно. Не понимаешь его, потому что, совершенно. Смотришь на руку, которая зависает в воздухе на несколько мгновений. Костяшки правой в ссадинах, значит неплохо он все же об лицо твое приложился. Руки замотаны какой-то рваной тряпкой, будто он разорвал какой-то лоскут прямо перед боем — неаккуратно. И эти забинтованные руки такие же неаккуратные, как и весь он, ты никогда еще не видел такой гармоничной неаккуратности.       Пальцы, почти все, заклеены пластырем. Думаешь, он, должно быть, работает руками, а потом снова хмуришься, вспоминая про заданный вопрос.       — Не спрашивай о таком, тебе не должно быть до этого никакого дела, — ты вроде как хочешь дать совет, но у тебя голос сипит и тебе кажется, что он звучит как-то обиженно. Будто ты совсем не умеешь проигрывать. Но к черту, ты же столько раз проигрывал. Кому, как не тебе еще уметь. Ты не просто так на хорошем счету у организаторов. Слухи о том, что ты вообще стоишь за всей этой конторой — они тоже не просто так. Ты здесь чуть ли не с основания. Это твое пространство.       Поднимаешь глаза на него — все еще улыбается.       — Я бы сейчас выпил. Присоединишься? Угощаю, — смотришь молча, забыл, что хотел уже было попрощаться. Задаешься вопросом, зачем ему это сдалось, но потом киваешь зачем-то. Он кивает тебе в ответ. Вы почему-то еще несколько секунд смотрите друг на друга, и ты пытаешься понять, о чем он думает. Понять тебе его, кажется, не удастся, а тебе, в общем-то, плевать, по большому счету.       — Тогда я за деньгами забегу, — кладет зачем-то руку тебе на плечо, как будто проверяя, твердо ли ты держишься на ногах и ныряет обратно к лестнице ведущей в подвал. Ты смотришь на пустую дорогу, на редкие огоньки, горящие в доме напротив, и докуриваешь сигарету. Вытягиваешь почти до фильтра, бросаешь дотлевать на асфальт, набрасываешь капюшон на голову и уходишь.       Просто ныряешь во двор и растворяешься в темноте питерских улиц.       Это было секундным порывом, как и твое согласие на его приглашение. Необдуманно, нелогично и еще куча «не». Поэтому ты и уходишь оттуда, поэтому не предупреждаешь его. Не следует тебе водить дружбу хоть с кем-нибудь из Семнахи.       Ты ходишь туда по средам, почти никогда не пропуская. А по четвергам ты ходишь на работу, тоже почти регулярно. Ты оставляешь произошедшее там — там. Приходишь домой за полночь, принимаешь душ, закидываешь в стиралку всю одежду и не думаешь больше о боях совершенно. Только иногда, когда побеждаешь, и берешь в Дикси напротив дома пива подороже, вспоминаешь о сопернике, благодаря которому у тебя сегодня мини-праздник.       В этот раз все почему-то идет по пизде. Пиво ты берешь самое обыкновенное, только о сопернике все равно думаешь. Вернее даже не так, о Славе. И весь день на работе ты тоже о нем думал. И предстоящие пару часов, которые ты еще будешь бодрствовать, чтобы добить, наконец, Кэмпбелла, которого ты начал еще три недели назад, ты тоже будешь о нем думать.       Это все от того, что ты никак не можешь отнести его ни к одному из твоих сложившихся архетипов. Тогда, когда ты увидел его впервые, тебе показалось, что он — тот самый мальчишка. Чересчур в себе уверенный, но на деле ничего не стоящий. Он может и такой, да только он тебя вынес в несколько ударов, а потом даже не побежал греться в лучах славы. Не позлорадствовал. Был, кажется, обеспокоен твоим состоянием. Никто в клубе не вел себя так. Всем априори плевать на того, кто стоит напротив. Всем априори плевать на то, зачем он пришел, на то, что он представляет из себя за пределами этого подвала и на то, что будет с ним после боя. И ты такой же. Ты никогда не интересовался, как себя чувствуют те, кого ты завалил. Никогда даже не задумывался об этом. Тебе не приходило в голову забрать свой выигрыш и сводить на него в бар того, по чьему лицу ты только что проехался кулаком несколько раз. Они не становились объектом ненависти, не вызывали никаких чувств. Приходили и уходили. Просто растворялись. И те, кто победил тебя, и те, кого победил ты.       Они все были одинаковыми. Все, кто приходил в клуб. И ты тоже. И единственное исключение, которое ты встретил впервые за столько лет — он.       Как о таком не думать?       Ты думаешь даже дольше, чем ждал от себя. Уже не о чем-то конкретном. Просто прогоняешь в памяти его узловатые пальцы, обмотанные тем тряпьем, его полуприкрытые глаза, будто бы поддернутые какой-то пеленой, его расслабленную улыбку, так и не сошедшую с его губ ни разу, пока ты смотрел на него осмысленным взглядом.       В субботу утром ты решаешь, что клуба в твоей жизни становится чрезмерно много, ты больше не можешь контролировать его присутствие в своей жизни. Он больше не способ снять стресс, легко впархивающий в твои однообразные будни волной хоть каких-то эмоций. Он присутствует теперь в ней каждую минуту, каждую секунду и теряет свою особую значимость.       По субботам ты не ходишь на работу, поэтому с этой мыслью ты целый день шатаешься по квартире из угла в угол. С этой мыслью безуспешно садишься за книгу несколько раз. С этой мыслью ты пьешь несколько чашек крепкого кофе, выкуриваешь полторы пачки и к одиннадцати часам с ней же ты выходишь из квартиры и едешь на окраину Петербурга.       Ты берешь с собой тот рюкзак, который был сложен в твоей прихожей всегда, к среде. В нем бутылка воды, полотенце и футболка, на всякий случай, чтобы можно было домой вернуться в приличном виде и люди в метро не шарахались. Ты приезжаешь в самый разгар второго боя. Тебя даже не хотят пускать, не хотят деньги брать под конец выступления. Ты впервые в жизни давишь авторитетом, отчаянно пытаясь прорваться в толпу сам не понимая зачем.       Ты не записываешься на бой, возможности уже нет, и не думаешь о том, чего ты на самом деле хотел, когда ехал сюда. Продираешься сквозь толпу, смазано жмешь руки тем, кто тянет. Тебе не сложно, потому что сути рукопожатия не меняют. Тебе все еще насрать на всех присутствующих, как и им на тебя, в большей степени.       Когда ты раздвигаешь последний ряд, сомкнувшийся прямо вокруг сцепившихся бойцов, ты в один момент понимаешь, что насрать тебе на всех них, кроме одного.       Ты смотришь на то, как здоровый накаченный мужик держит Славу за шею и раз за разом бьет в живот. Он вздрагивает всем телом, разогнуться не может, но и на ногах стоит. Пускает тонкую струю слюны из распахнутого рта. Ты смотришь равнодушно, без всей той агонии, которая царит в толпе вокруг тебя, но ты чувствуешь, как эта самая агония растекается у тебя внутри.       Ты понимаешь — бьются до нокдауна, потому что Слава отчаянно цепляется за противника, лишь бы на колени не осесть. В нем — жизнь, воля к победе, страсть. Он по-настоящему борется, ты понимаешь это сейчас, глядя со стороны. Ты понимаешь, что, если бы ты сдался так же просто, как в прошлый раз, этому амбалу даже стараться бы не пришлось, чтобы тебя увезли отсюда, как минимум, на скорой. Ты не пытаешься оправдать себя, нет. Ты смотришь на происходящее и думаешь лишь о том, что в тебе тоже когда-то горел огонь. Тот же самый, только сейчас ты его где-то потерял.       Ты с замиранием дыхания ждешь, чем же это кончится. Словно в замедленном действии смотришь на то, как Слава каким-то образом выворачивается и бьет локтем в пах. Тот шатается, а потом медленно садится на пол, сгибаясь пополам. Можно радоваться, вроде, только вот Слава садится рядом, тут же. Без точки опоры он стоять не может. Толпа затихает.       Если бы бои снимали на камеры, можно было бы посмотреть, чьи колени коснулись пола на миллисекунды раньше, но в подвальном сумбуре Семнахи такой возможности не предоставлялось. Судья объявляет второй раунд, за неимением победителя. Бойцы расползаются по углам.       Смотришь на Славу, он тебя явно не замечает, кому как ни тебе знать о том, что творится сейчас у него перед глазами. Обезумевшие разноцветные блики бегают по всему полю зрения и болезненно заставляют следить за собой. Слава низко опускает голову, с вымокшей насквозь челки падают капли пота. Ты ждешь, когда к нему кто-нибудь подойдет. Ждешь несколько секунд, никто не подходит, подходишь ты.       Расстегиваешь на ходу рюкзак, бросаешь его рядом с ним, вытащив бутылку воды. Льешь ему на голову, потом задираешь ее, присаживаясь на корточки, и льешь на лицо. Он хлопает глазами, кашляет, мажет руками по нему, оставляя разводы крови из разбитого носа, и фокусирует взгляд на тебе. Смотрит недоуменно, а потом улыбается.       — Я думал, ты на чужие бои не ходишь, — говорит с трудом, но громко. Так, чтобы ты его наверняка услышал. У тебя странное желание въебать ему и утащить отсюда, потому что ну что за долбоеб ходит сюда несколько раз на неделе. У него же вон, нос еще пластырем заклеен, после тебя.       Отдаешь в его трясущиеся руки бутылку, ждешь, пока он напьется. Смотришь на разодранные окровавленные куски ткани на его кулаках, опять думаешь, что он идиот, и выхватываешь у него одну руку. Разматываешь, плещешь воду на костяшки, достаешь из рюкзака футболку и рвешь ее. Только в этот момент замечаешь небольшую кучку заинтересованных зрителей, собравшихся теперь почему-то вокруг вас. Плюешь на них и начинаешь наматывать свежую ткань на его кулаки.       Осторожно проверяешь, не выбил ли пальцы.       — А ты смелый. Не побоялся на такого, — не отрываешь взгляда от того, что делаешь, но чувствуешь, что он на тебя смотрит.       — Все боятся одинаково, — вдруг говорит он. Ты перестаешь мотать на несколько секунд и смотришь на него серьезно. Он прыскает совершенно идиотским образом, и расплывается в той же самой улыбке. Разбитые губы от этого начинают с новой силой кровоточить, но он этого вообще-то не замечает. — Просто кто-то может со страхом справиться, а кто-то нет.       Ты не двигаешься еще несколько мгновений. Понимаешь то, что этот парень совершенно точно ломает тебе все шаблоны. Что он совершенно точно не поддается твоему типированию. Нет такого типа, как он. Есть только он.       Ты потом зачем-то киваешь. То ли ему, то ли себе. И продолжаешь бинтовать руку. Он сидит смирно, держит ее, даже не дергается. Ты берешь вторую. На правой ссадин больше, тут почти все костяшки содраны в кровь. Но крови все равно не так много, как на бинте, значит не вся его. На этом хоть спасибо.       Вы смотрите друг на друга, ты больше ничем не можешь помочь. Он знает и улыбается так, будто ему предстоит какое-то плевое дело, о котором можно даже не беспокоиться.       — А ты не убежишь, когда я закончу? — он смеется, хрипло, в какой-то момент срываясь на кашель. Ты смотришь на него в который раз ошарашено, не понимая, что в голове у этого отбитого, но улыбаешься ему в ответ, отпуская слабый смешок. Вообще-то, правильный настрой, так и надо.       — Подбородок ниже, руки выше, — ты толкаешь его к середине круга в плечо и отходишь назад. И волнуешься отчего-то сильнее, чем перед своими боями.       Бои конечно без правил, однако удар по яйцам того мужика сильно злит, по нему видно. Слава бьет не настолько сильно, чтобы были какие-то длительные последствия. Яркая вспышка боли, не больше. Он как новенький после небольшой передышки, чего не скажешь о самом Славе. Тебе все еще хочется утащить его с ринга и вообще из клуба, но такого ты позволить себе не можешь. Ты ему решительно никто, как и он тебе.       Ожидаемо, в последующие минуты четыре — Славе заламывают руки за спину и беспрепятственно утыкают лицом в бетонный пол, предварительно отделав его по ребрам хорошенько. Естественно был нокдаун.       Не то, чтобы тебе хочется отвести взгляд, но зрелище не из приятных. Когда Слава поднимается на дрожащих руках, ты видишь под ним кровавые разводы на полу и думаешь: «Пиздец».       Толпа ревет и беснуется, победивший тоже кричит что-то. Таких боев тут ждут. Месиво же настоящее, что может быть лучшим зрелищем для человека, который каждый день ходит на ненавистную работу, каждый день возвращается в ненавистный дом к ненавистной жене и ненавистным детям.       Слава поднимается, а тебе хочется подскочить и помочь ему. Только ему это не нужно, он показывает это всем видом. Подходит к бывшему уже теперь сопернику, хлопает его по плечу и жмет руку. Ты терпеливо ждешь в стороне, когда он уже поползет в твою сторону.       Тебе больше незачем оставаться, Славе — тем более. Ему бы вообще сейчас в травмпункт неплохо. Тебе несколько раз казалось, что ему сломали как минимум пару ребер. Вы выходите из клуба под одобрительные крики толпы, встречающей новую пару.       — Спорим, у этих так эпично не получится? — спрашивает Слава, когда оба уже идете вдоль узкой дороги, освещаемой только редкими полугорящими фонарями. Он зажимает сигарету разбитыми губами, а ты идешь рядом и можешь только догадываться о тех чувствах, которые переполняют сейчас Славу. Пусть проигравшего, пусть побитого, но чертовски счастливого. Ты уже и не помнишь себя такого.       — Так эпично вообще больше ни у кого не получится, — Слава останавливается на минуту и с неподдельным удивлением заглядывает за твой капюшон. Привык, наверное, к тому, что ты от него шарахаешься, как от умалишенного. А ты улыбаешься ему в лицо. А потом вы стоите и смеетесь. И никто из вас не понимает толком почему. Просто смеетесь. Он опирается рукой о твое плечо, сгибается, сотрясаясь всем своим нескладным телом, а ты чувствуешь, как сильно несет от него кровью и потом и все ярче ощущаешь перед собой картины своих первых боев.       Он отрывается от тебя, сплевывает кровь куда-то в сторону, выпрямляется и произносит со всей своей торжественностью.       — Мое предложение, так-то, все еще в силе.       Ты хмуришься сначала, не понимая о чем он, а потом, когда он щелкает двумя пальцами по шее, снова улыбаешься.       — Ты планируешь в таком виде завалиться в бар? Тебе нужно в душ и выспаться хорошенько, — он скорее всего понимает, что это действительно так, но отчего-то ты знаешь, что спорить он будет непременно. Это сродни юношескому максимализму, только вот запоздалому слегка.       И он спорит. Не хочет ехать домой. Адреналин в его крови просто не может вот так просто отпустить его. И ты зачем-то тащишь его к себе. Говоришь, что у тебя там лучше любого бара. Он соглашается слишком быстро.       Вы берете такси, потому что в метро такого ты бы его не потащил. Заваливаетесь в твою квартиру где-то через полчаса, и ты сразу заталкиваешь его в душ. Прямо в одежде, ее все равно нужно стирать. Достаешь ему аптечку и оставляешь одного. А потом еще несколько минут стоишь возле закрытой двери, слушаешь, хочешь помочь, но не решаешься войти обратно. Ты все еще не разобрался в степени вашей близости.       Пока он пытается не покалечиться окончательно в твоей ванной, ты пытаешься сообразить что-нибудь поесть на скорую руку, а главное — выпить, как ты и обещал.       Когда он выходит, обмотанный полотенцем, ты можешь разглядеть то, как он наскоро сменил бинты на руках и заклеил ссадину на виске и рассеченную бровь. Больше в нем ничего не изменилось. Сразу же отметает коньяк в четыре звезды, который ты ставишь на стол. Просит водки, не садится, а приваливается плечом к косяку двери, ждет, когда ты уберешь коньяк обратно и достанешь из холодильника початую бутылку. Берет ее у тебя и уходит вглубь квартиры. Ты остаешься стоять возле стола с дымящимися макаронами и опять нихрена его не понимаешь.       Он кричит из спальни: сюда иди, и ты идешь. Свет на кухне гасишь, в квартире становится совершенно темно. Что творится в его голове — ты обещаешь себе потом подумать.       Идешь на ощупь, но это не впервой. Помнишь, что за поворотом — тумбочка, ты бросаешь на нее ключи, ее нужно обогнуть. При входе в комнату небольшой порог, ты инстинктивно поднимаешь ногу, как только проходишь достаточно шагов по коридору. Слышишь тихую возню. Комната освещена рассеянным и совсем не ярким светом луны, потому что шторы у тебя не задёрнуты. Ты видишь черный силуэт на диване. Ярким огоньком выделяется тлеющий конец сигареты. Опускаешься рядом на диван. Ложишься, вытягиваешь вверх руки и только сейчас понимаешь, что сам отчего-то чертовски устал. Слава тянет тебе зажжённую сигарету. Вообще-то, я курю на балконе — ты не говоришь. Берешь сигарету, чувствуя под своими пальцами шероховатые корочки запекшейся крови на его руках. Он опрокидывает бутылку, пьет прямо из горла, ты слышишь булькающие звуки и морщишься. Так ты еще никогда не пил. С практически незнакомым мужиком, на собственной постели, в полнейшей темноте и прямо из горла. Но ты уже заебался думать о неправильности происходящего, поэтому глаза закрываешь и вдыхаешь приятный дым.       Ты живешь один, но не можешь самому себе объяснить, почему курить ты выходишь на балкон. Это что-то вроде дурного пережитка прошлого. Твоя бывшая супруга явно не была бы довольна, если бы ты не выходил. Но сейчас Алисы нет, а ты продолжаешь. Сегодня вообще как-то слишком отчетливо ощущается отсутствие женщины в этом доме. Она не одобрила бы ничего из того, что есть в твоей жизни, но разве есть кому-то до нее дело.       Ты слышишь, что он не может нормально дышать. Не видишь его лица, но не забываешь о том, что оно сейчас похоже на один сплошной лиловый наливающийся синяк.       — У меня была возможность его в первом раунде положить. Я ему точно в черепушку заехал с самого первого удара, он пошатнулся, я его за плечо поддержал, — говорит внезапно, тихо и смотрит в окно. Ты упираешься взглядом в голую спину. Если сейчас включить свет, наверняка, можно будет увидеть и на ней расцветающие гематомы, но вам слишком хорошо не видеть друг друга.       — Почему не положил?       — А нахуя оно мне, чтобы он с первого удара лег? Я туда не за этим прихожу.       Ты замираешь. У тебя наконец-то есть шанс ответить на свой вопрос.       — А зачем?       Он разворачивается, тянет тебе бутылку. За весь день ты выпил четыре чашки кофе и так ничего и не съел. У вас нет совсем ничего, чем можно было бы закусить. И ты вообще не помнишь, когда в последний раз вот так просто пил водку, не разбавляя. Но ты берешь и пьешь так же, как он.       — Чтобы однажды, закинувшись в очередной раз дешевыми питерскими спидами, не откинуться под какой-нибудь сраной скамейкой. Чтобы менты матери звонили из отделения и говорили, что меня за разбитое ебло задержали, а не из-за того, что ей нужно на опознание приехать. Чтобы я не забывал — снова — что за наркотой прятаться — последнее дело.       Разбавляет каждое предложение — каждую причину — щедрым глотком из бутылки. Замолкает, а ты понимаешь, что для него снесены к херам все степени близости. Их не существует в принципе. Он будто бы всегда был в твоей жизни. Будто просто выпал из нее на некоторое время, за которое ты успел от него отвыкнуть, но теперь-то ты вспоминаешь его.       Воздух еще звенит. Сотрясается мелкой вибрацией от его хрипящего голоса. Ты думаешь, что это самое искреннее, что ты слышал когда-либо. Рисуешь в голове картины из его прошлого. Додумываешь сам причины, по которым он пошел в клуб. Чувствуешь его отчаяние, но не говоришь ничего.       — Это ведь не минутой решилось. И не было у меня ни малейшего желания, чтобы меня пиздили, пока я не узнал каково это. В какой-то момент я испугался зависимости. Отвлекал себя, как мог. В магазинах воровал сначала, потом на полигоне каком-то на тачке гонял. Вроде адреналин, да ненастоящий какой-то. Потом кто-то про клуб рассказал. Я сначала думать об этом не хотел. Дрался я не очень, не приходилось как-то. Но выкинуть это из головы я уже не смог. Как там… «… абстрактная мысль становится абстрактной идеей, которая потом превращается в действие». Я не знал, куда шел. Только вот в первом же бою я почувствовал, что нашел то, что искал. Мне тогда, конечно наваляли. Сильнее, может, чем сейчас. А я и бить-то не знал как, но бил. Представлял себе уебка, который мне в одиннадцатом классе впервые толкнул. А когда он меня отпиздил, я это совсем не принял, как проигрыш. Я победил что-то внутри себя, и это стало моим новым наркотиком. Знаешь, переступать через себя каждый раз. И лучше уж я буду разрушать себя так.       Добавляет через несколько секунд — я вот сейчас сижу и мне охуенно.       Ты не знаешь, сколько он говорил. Не помнишь, дышал ли ты вообще. Смотришь только на то, как дергается его спина, когда он набирает в грудь побольше воздуха для нового предложения и никак не можешь перестать пытаться сопоставить его с собой.       Все, пожалуй, приходят в клуб, чтобы победить что-то внутри себя, у каждого, может, найдется подобная история, но эту ты переживаешь сам. Настолько живо, что у тебя колет где-то под ребрами. Ты в один момент понимаешь, насколько это необходимо ему и почему он принял бой, чуть ли не собственными руками сделав его заведомо проигрышным. Это сродни идеологии о том, что потеряв что-то одно, мы приобретаем что-то другое.       Она тебе знакома. Или была знакома. Ты уже путаешься в собственных мыслях, когда на мозг давит такой поток. Не можешь различить, где твои мысли о том, что ты окончательно и бесповоротно просрал что-то невъебенно важное в своей жизни, а где мысли Славы о том, что он обходит стороной старый район, где его школа и где он собирался с пацанами, и где он в первый раз попробовал эту дрянь.       Это водка ударила в голову. Это все-таки из-за голода — думаешь ты. Слава сидит так же неподвижно, в воздухе нет недосказанности. Он не ждет от тебя ни комментариев, ни вообще какой-либо реакции. Бутылка еще несколько раз вскидывается над его макушкой прозрачным донышком, прежде чем ты позволяешь себе закрыть глаза.       Ты в общем-то вырубаешься не сразу. Или сразу. Ты слишком устал, чтобы вдаваться в такие детали. Даже если ты и балансировал на грани реальности и сна еще несколько минут, тебе ни за что не вспомнить этого следующим утром.       Следующим утром ты не сразу вспоминаешь даже то, при каких обстоятельствах вырубался.       Просыпаешься один, поперек дивана. На мятой простыне рядом едва различимое пятно крови — ты приподнимаешься на локте и утыкаешься в него взглядом. Отвлекаешься на шум из окна — оно открыто настежь, пропуская лучи холодного солнца в квартиру. Ты ежишься только сейчас, проклинаешь вслух Славу и останавливаешься вдруг, когда тянешь руку к окну. Ты вспоминаешь Славу машинально и быстрее, чем успеваешь сложить его образ из разбросанных по твоей голове деталей. И от этого становится смешно.       Окно ты все-таки закрываешь. В квартире остается уличная свежесть. Ты думаешь, что тебе нужно проветривать квартиру чаще, идешь в ванную и забираешь по пути с тумбочки в прихожей клочок бумаги с нацарапанными цифрами. Хочу прийти на твой следующий бой — написано под ними. Ты быстро забиваешь номер в телефон и выбрасываешь бумажку.       Ты забываешь о номере на несколько дней. Возвращаешься к нормальной жизни, не отвлекаясь уже на таинственную фигуру Славы.       Ходишь на работу, дочитываешь книгу. Пишешь зачем-то рецензию на нее в интернете, покупаешь новое постельное белье, потому что его кровь с той простыни так и не отстиралась, а пятно это приковывало к себе почему-то слишком много внимания. Ты говоришь себе, что нужно отнести ее в химчистку, складываешь в пакет, ставишь в прихожей, но так и не несешь.       Новое белье не светлое, ты от него устал. Все то, что было у тебя — осталось от Алисы. Она любила белое, тебе было плевать. Ты не покупал нового с самого развода, поэтому, когда ты открываешь новый комплект и стелешь постель — пялишься на нее несколько минут подряд. Оно темно-синее. Ты смотришь на простыню, растворяешься в этом глубоком цвете и понимаешь, что такого цвета глаза были у Славы, там, на поле, когда ты бинтовал ему руки. Он щурил левый глаз, потому что кровь из рассеченной брови норовила затечь в него, но цвет ты все равно умудрился запомнить, даже не отдавая себе в этом отчета.       Белье ты покупаешь в понедельник, когда выходишь на работу, а во вторник пишешь Славе смс. «Я дерусь завтра».       Ты получаешь ответ через несколько минут. Он пишет, что придет. А ты почему-то в этом и не сомневаешься. А в среду ты приезжаешь в клуб. На этот раз вовремя, на этот раз проходишь без проблем, на этот раз находишь в толпе того, кто записался на бой с тобой и жмешь ему руку. Сам не понимаешь зачем, но парень лет двадцати загорается отчего-то энтузиазмом. Ты хочешь опять сделать выводы о нем, но не делаешь.       Стоя в кругу, тщательно прочесываешь толпу. Нигде не видишь мягкие сутулые плечи, которые ищешь. Славу бы непременно было бы заметно среди общей массы. Сверху, хотя бы на половину головы. Или вообще, он должен был выйти в первые ряды, раз уж сам в зрители напросился. Его ты не находишь, упускаешь время для обдумывания, пытаешься собрать и уложить по местам все мысли. Хочешь попробовать драться как раньше, закрываешь глаза, представляешь отца Алисы, который вообще-то врагом твоим заклятым не был, но нервы подпортил в свое время. Просто он первым в голову приходит.       На соперника ты внимания не обращаешь, теряешься в своих мыслях, уворачиваешься от его первого хилого удара. Он, должно быть новичок, рука у него не твердая, неуверенная. Но он умудряется тебе нос разбить. Не сильно, без перелома точно, но кровь на губах ты чувствуешь. Ты бьешь быстро, в живот. Потом сразу лицом об колено. Тот шатается по рингу еще несколько минут, ты почему-то даешь ему оклематься. Потом еще раз — в лицо. Точно новичок, ты замечаешь, что у него нет даже капы. Замечаешь однако уже после того, как выбиваешь ему зуб. Его ведет, сдаваться он не хочет, но от пола рукой отталкивается. А тут уж — хочешь не хочешь, а ничего не попишешь. Касание было.       Ты ему руку на плечо кладешь, когда он зуб свой выплевывает со смачным таким сгустком крови. Идиот — ему ты об этом не сообщаешь. Оставляешь свой номер на всякий случай, хотя ответственности по правилам никакой не несешь, провожаешь его до выхода, его забирает какая-то компания.       Ты уходить не торопишься — возвращаешься в самую толпу, выуживаешь какого-то мужика, которого вроде как помнишь, отводишь в сторону.       — Слушай, братан, тут парень такой несуразный должен был появиться, длинный, уложил меня в прошлую среду, не видел? — спрашиваешь. Он озирается по сторонам, говорит, что не видел его сегодня. А еще говорит, что вчера кого-то с тяжелыми прямо на скорой отсюда вывезли. Кого-то, кто этого твоего напоминает.       Ты думаешь — блять. Вслух ты говоришь то же самое. Как-то резко всем телом отталкиваешься от стены, возле которой стоял и вылетаешь из подвала. Потом ты куришь и долго и красочно материшься, когда этот засранец не берет трубку. Стоишь на улице, на самой окраине Питера и мечешься между тем, чтобы наплевать и поехать домой, и тем, чтобы узнать в какую больницу его повезли, и поехать туда. Выбираешь второе.       Выбрасываешь сигарету, наспех втаптываешь ее в придорожную пыль и возвращаешься в клуб. Организаторов находишь не сразу, приходится поплутать по темным коридорам.       Просишь назвать номер больницы, в которую увезли вчерашнего бойца. Они беспрепятственно называют фамилию и номер. Ты думаешь уже о том, что идиот ты, раз не узнал даже фамилию этого Славы.       Едешь час. На другой конец города, пусть и ночью, без пробок. Приезжаешь к двум часам ночи, идешь в приемный покой, потому что это — единственное место, которое может сейчас работать. Там никого, кроме тебя и полуспящей медсестры за стойкой регистратуры. Она без вопросов усаживает тебя на стул, дает смоченный тампон, говорит вытереть с лица кровь, а ты об этом и забыл совсем. Потом еще один, ты оставляешь его в носу, потому что тоненькие струйки все еще вытекали на лицо. Выглядишь глупо. Твоим визитом она недовольна явно, и становится еще недовольнее, когда ты просишь у нее посмотреть тех, кого привозили вчера. Говорит, что распространяться ей об этом нельзя, да и вообще нет у нее таких данных. Ты вежливо просишь не делать из себя дурака и открыть хренов журнал, который лежит чуть ли не под ее носом.       Она тормозит несколько секунд, а потом смекает, видимо, что ты уйдешь после того, как получишь свое и она снова сможет прикорнуть, уронив голову на мягкую стопку талонов и направлений.       Журнал она открывает, ты ей помогаешь с нужным временем. Фамилию, которую назвали тебе в клубе, находите быстро, только парня этого звали совсем не Славой и родился он, когда Слава уже читал стишки на табуретках в детском саду. А ты ради него ехал сюда посреди ночи на гребаном такси.       Ты оседаешь на пол возле стойки регистрации и тихо смеешься. Женщина перегибается через стойку, смотрит на тебя, как на полнейшего идиота и уползает куда-то восвояси. Куда — неважно. Тебе на нее вообще-то насрать. Ты просто чувствуешь облегчение. Ты лично придушил бы этого долбоеба, если бы вчера привезли все-таки его. Но привезли не его. Значит, мозгов не драться пока у него хватило. Значит, не все так плохо.       Ты сидишь на кафельном полу несколько минут и почти ни о чем не думаешь. Вдыхаешь специфический запах больницы и смотришь на мерцающую лампу на стене. Днем тут наверняка включается что-то другое, а на ночь зажигают ее, неприметную, в самом углу, и совершенно хреновейшим образом светящую.       Едешь домой опять на такси, потому что метро закрыто. До дома доезжаешь быстрее, минут за сорок. Декламируешь зачем-то в такси напоследок, что ты идиот. В ответ тебе смеются, отвечают, что не ты один. Ты тоже улыбаешься. Выходишь из машины, выбрасываешь из носа тампон, пропитавшийся кровью. Поднимаешься на свой этаж, видишь на лестнице кутающегося в легенькую куртку Славу. Блять — в который раз за этот день.       — Ты слишком долго сегодня. Я думал, опять свалишь сразу после своего боя.       Ты не знаешь, что ответить. Хочется спросить многое. Например, какого хрена он здесь делает. Почему он не пришел на бой. Почему он такой кретин.       — Ты замерз, — вместо этого говоришь ты и открываешь дверь в квартиру. Поднимается неловко, ты пропускаешь его.       — Я это… — начинает оправдываться прямо в прихожей, стягивая обувь с длинных ног. Тебе неинтересно уже совершенно, почему он не пришел. Ты ему и предъявить то ничего не можешь — он тебе ничего не должен. Как и ты ему. Так что твой гуманистический порыв остается на твоей совести, и ты не говоришь о нем. К слову не приходится, хотя он спрашивает потом об этом еще несколько раз. Ты загоняешь его под одеяло, потому что слышишь, как у него тихонько стучит челюсть. Завариваешь ему чай, садишься рядом, закуриваешь сигарету. Просишь — не ходи пока, а? не хочу тебя больше от пола пока отскребать.       Говоришь уверенно. Слава слышит скорее что-то вроде: я приду и на следующий твой бой, и на следующий тоже; и опять помогу. И Слава чувствует себя совсем не одиноким. Непривычно не одиноким. Ползет тонкими длинными пальцами по твоему предплечью, достигает кисти, выхватывает из нее сигарету. Ты поворачиваешься к нему. Он слишком близко. Ты помнишь, что нет никаких рамок. Держишь эту мысль в голове, когда Слава целует тебя.       Ты успел привыкнуть — в кратчайшие сроки — к тому, что для него нет никаких условностей. Он слишком простой, слишком непосредственный, слишком не от мира сего, чтобы песнь запевать о неправильности и прочем. Делает то, что хочет, старается не делать того, чего не хочет. А кто ты такой, чтобы играть в моралиста? Нет, даже не так. Чтобы пытаться менять правила его игры. Тебе в голову не приходит. Ты привыкаешь настолько, что принимаешь их без намека на сопротивление.       Целовать перестает, затягивается. Коротко и быстро. Ты не отстраняешься, остаешься так же. Смотришь на него, пытаешься. Вы опять в темноте. Так лучше, при любом раскладе. Касается твоих губ, еле-еле, выдыхает тонкую струйку, ты ее глотаешь. Ищешь блеск его глаз, находишь только тогда, когда он ложится на спину, утягивая тебя за собой. На него совсем немного падает тусклый свет из окна. Ты думаешь, что он неплохо смотрелся бы на твоей новой простыне.       Чувствуешь, как в комнате растворяется мягкий малиновый аромат из оставленной им кружки на подоконнике, к которому придвинут диван. Чувствуешь, как под тобой он ерзает, укладывается поудобнее. Чувствуешь его руки на своих плечах. Упираешься по обе стороны от его головы, снова целуешь. Это кажется весьма закономерным безумием. Как и все остальное, тебе кажется, что это ты тоже уже проделывал с ним.       Он ничего не говорит, смеется хрипло. Ты ведешь пальцами по его бокам, задирая футболку. Он помогает, выныривает из нее и опять смеется. Как-то ты трахался под каннабисом и вел себя примерно так же. Но он долбанутый не из-за прихода, он сам по себе такой. Ходячее недоразумение. Спонтанность, а не тщательная спланированность. То, чего тебе не хватает.       Бежишь пальцами по его ребрам. Давишь, чтобы понять, от прикосновения к каким он будет дергаться. Дергается почти от всех, ты решаешь, что он щекотки боится. Выпрямляешься над ним, вспоминаешь, куда его еще били. Думаешь, как его лучше потрогать. Он не лежит спокойно. Когда смеяться перестает, стягивает и с тебя футболку тоже. Между двумя пальцами все еще зажимает сигарету. Вы докуриваете ее пополам, целуетесь еще раз, а потом он перекатывается со спины и ты оказываешься теперь под ним. Сползает с дивана, встает коленями на пол. Раздвигает твои ноги, расстегивает ремень. Ты задерживаешь дыхание и запрокидываешь голову. Хочешь это видеть, но темнота не позволяет. Рисуешь себе картины самостоятельно.       Чувствуешь — он тащит грубый джинс по бедрам, спускает до щиколоток вместе с бельем, а потом выпутывает из них твои ноги. Опять разводит их широко, тебя пробивает крупной дрожью, потому что дует из окна или потому что тебе Слава собирается сосать — похуй. Руками ведешь по грубой обивке дивана, цепляешься за нее, когда твой член берут в руки, ненадолго, а потом в рот. Не помнишь, кто последний раз тебе отсасывал. Не помнишь даже когда. И не пытаешься вспомнить. Дышишь полной грудью, стараешься дыхание не сбить. Не открываешь глаз. Прислушиваешься к прикосновениям. Влажным, мокрым даже, можно сказать. Мерно подбрасываешь бедра навстречу. Не стараешься вообще хоть как-то навязывать Славе свой темп или глубину. Он берет ровно настолько, насколько может.       Ты перестаешь слышать запах чая. Он либо растворяется окончательно, либо все твои ощущения сейчас сосредоточены на одном. Перед глазами начинают плясать разноцветные огоньки, ты на секунду проводишь ассоциацию с боем, прежде чем выкинуть клуб из головы на ближайшие пару часов. Тебя прошибает несколько раз, дыхание сбивается к хренам. Слава сосет самозабвенно, по крайней мере тебе так кажется после того, как ты слышишь несколько тихих стонов снизу. Выпускает он член изо рта так же резко, как и брал, выпрямляется. Поднимаешь голову, понимаешь его прекрасно.       В ванной презервативы — говоришь ты, а он отвечает — нахуй их.       А потом, он садится сверху. Стягивает наспех собственные штаны, трется о твой член, ласкается. Плюет на ладонь, проводит ей по твоему члену, ты думаешь, что не обязательно, в общем, так делать, можно же найти какой-нибудь крем. Думать перестаешь, когда он насаживаться на тебя начинает. Медленно, мучительно медленно, но ты чувствуешь его напряжение и даже шелохнуться не думаешь. Кладешь только руку ему на бедро у самого колена. Идет тяжело, ты не удивляешься. Он не сдерживается — стонет протяжно, когда садится вдруг почти до конца. Смотришь на него внимательно, почти обеспокоенно, пытаешься разглядеть его выражение лица. Он наклоняется, целует, ты чувствуешь привкус пота на его губах и осторожно трогаешь языком запекшуюся корочку почти в самом уголке его рта. Он осторожно поднимается, потом опускается так же осторожно. На второй раз ты все-таки толкаешься сам. Он упирается руками тебе в грудь, как-то ранено выдыхает, продолжает вскидывать бедра, наращивая темп. Ты слышишь утробные хрипы, доносящиеся от него, а сам только тяжело дышишь, впиваясь пальцами обеих рук в его бедра. Он пытается поудобнее устроиться, отвлекается, переставляет ноги то и дело. Они у него длинные, не знает куда их девать. Потом все-таки говорит — устал.       Ты реагируешь сразу же. Спихиваешь его с себя, ставишь на колени, сгибаешь и входишь теперь сам. Размашисто, на всю длину. Он стонет. Второй раз, ты замечаешь. Берешь его грубо. По крайней мере, грубее, чем ждал от самого себя. Мстишь за сегодняшнюю поездку до больницы. За то, что сорвался-таки и поехал за ним. За то, что он тебя к себе каким-то образом привязал.       Он втягивается быстро. Подстраивается под твой темп, подстраивается под любую боль. К ней-то ему точно не привыкать. Пускает одну руку на свой член, другой пытается зачем-то держать тебя за бедро. Когда выходишь — дотягиваются лишь кончики пальцев, но не отрывается все равно. Наклоняешься, целуешь его спину, не замедляясь, не достаешь до шеи. Гладишь рукой его осторожно, соскальзываешь иногда к его руке на члене, обхватываешь ее. Стонет тихо-тихо в подушку, ты еле различаешь. Понять не можешь до конца, отчего стонет, но, судя по стоящему члену, все-таки не от боли.       Диван, на котором вы спали еще с Алисой, гулко отзывается на каждое твое движение, тихо вторит. Ты не слышишь, не слушаешь. Слушаешь только Славу. Устаешь прислушиваться к этим чересчур тихим стонам, переворачиваешь его на спину. Не так просто, приходится отползти от него, чтобы он расположиться удобно смог. Сразу ноги бесстыдно разводит, руку на член возвращает. Вторую заводит за голову. Ты видишь только его отдающие голубоватым очертания.       Пристраиваешься на свое место, опять входишь, Слава стонет громче. Подушка не глушит, ты улыбаешься. Сам начинаешь откликаться на свои толчки, выдыхаешь все громче, вбиваешься резче. Слава что-то тихо шепчет, вроде «почти также охуенно, как на ринге» и ты хочешь втащить ему уже хотя бы за то, что он напоминает о клубе в такой момент. Только ты его не бьешь. Заставляешь заткнуться по-другому. Втрахиваешь в свое новое постельное белье, растворяешься в нем совершенно. Благодаришь его мысленно, за то, что не нацепил на тебя резинку — ты сходишь с ума от этого обжигающего трения кожи о кожу.       Вытаскиваешь в самый последний момент — кончаешь ему на руку, которой он дрочит свой член. Он догоняет тебя в несколько движений, выгибается, а потом резко опадает. Дышит тяжело. Ты вытираешь его руку первой попавшейся под руку тряпкой. В комнате на самом деле еще пахнет малиной, и это помимо того, что воздух становится куда горячее. Ты с иронией думаешь, что Слава теперь наверняка больше не мерзнет.       Встаешь, натягиваешь джинсы на голое тело и выходишь из комнаты. Говоришь перед выходом зачем-то, что сейчас вернешься. Не уверен, что Слава тебя слушает. Он вымотался, тебе кажется, что ты слышишь его мерное сопение.       Ты идешь на кухню, завариваешь себе кофе. Выходишь с ним на балкон. Небо светлеет. Солнца еще нет, но рассвет уже совсем скоро. Сегодня ты не ложишься. Успеваешь выпить две чашки кофе. В спальню возвращаешься только тогда, когда нужно уже собираться на работу.       Слава спит, ты его не будишь. Тихо одеваешься и уходишь. Ключи ты оставляешь на тумбочке. Ты почему-то уверен, что Слава будет в твоей квартире, когда ты вернешься.