Назад, в прошлое...
7 ноября 2017 г., 00:57
Пламя с гудением взбирается по деревянным стенам трёхэтажного коттеджа, скользит по массивным бревнам сруба, вгрызаясь в иссохшуюся древесину. С веселым треском окрашивает резные столбы на крыльце в угольно-чёрный цвет... Языки пламени врываются внутрь дома, одним глотком пожирают развевающиеся шелковые занавески на окнах третьего этажа. Рой золотых искр разлетается по спальне, оставляя обгоревшие дыры на нежно-розовых обоях. Легкая полупрозрачная алая тюль над кроватью у левой стены надувается ворвавшимся в окно ветром, как парус, и тоже вспыхивает. Тяжелый балдахин над кроватью горит медленно и лениво, золотые язычки пламени танцуют на зеленом бархате... Пламя рывками взбирается по ножкам резных стульев, охватывает стенки старинного гардероба. Тлеют пушистые ковры на полу. Дверь распахнута настежь, и волны огня бросаются за порог...
***
— Кэтрин! Забирай девочек и беги отсюда! Уходите, уходите все! Я их задержу! Скорее же! Светловолосый мужчина пригибается, уклоняясь от падающей прямо на него обгоревшей балки, тихо зашипев: огонь опалил ему лицо. Подбирается ближе к двери и скрывается за косяком, перезаряжая пистолет, замирает, затаив дыхание. С улицы слышны разгневанные крики и звон металла. Толпа народа, потрясая самым разным оружием, окружила дом. Пока они стоят на почтительном расстоянии, не решаясь приблизиться к огню, и выражают свою ненависть громкими яростными воплями. Одно из окон на первом этаже разбивается, и на улицу выпрыгивает мужчина в полусгоревшей зелёной одежде, очень напоминающей военную форму, но тут же падает, пораженный пулей в сердце рукой какого-то безжалостного снайпера. Светловолосый мужчина, притаившийся за дверью, широко раскрытыми глазами провожает упавшего, его бледные губы дрожат, беззвучно вдыхая: — Звери! Подлые твари! За что? Чем мы перед вами провинились? Мы старались защитить вас, за что же вы нас убиваете? Слепцы, безумные слепцы! Как же вы не видите, что весь ваш мир тонет во тьме, захлебывается в нечистотах! Народ шумит, отчётливо слышны выкрики: — Колдуна и колдунью сюда! Шарлатанов! Это они призывали дьяволов! Из-за них демоны заполонили наш город! Убейте их! Уничтожьте всех, всю семью! Не щадить никого, мы должны спасти наш город! Они продали душу дьяволу! Огня, больше огня! Нет, сначала надо помучить их! Что же они не выходят? Окружите дом, чтобы ни один не скрылся! Кто-нибудь должен войти и посмотреть, где они! Но храбрецов, отважившихся войти в горящее здание, пока не находится...***
Худенькая женщина с широко раскрытыми, полными ужаса карими глазами, металась по дому, отчаянно выкрикивая скрывающимся, дрожащим голосом: — Ева! Анна! Где вы, отзовитесь?! Но тишина остается ей ответом. Девочки испугались и скорее всего спрятались. Женщина заламывает руки в отчаянии, и усилием воли заставляет себя успокоиться, а голос не дрожать: — Ева, Анна, если вы меня слышите, отзовитесь, пожалуйста! Это очень важно! Мамочка беспокоится! Несколько секунд она усиленно прислушивается, а потом сквозь треск пламени различает срывающийся тонкий голосок Евы: — Мама, мама, где ты? Мы здесь, мама, что нам делать? — голос доносится из кладовки, и женщина, радостно вскрикнув, бросается туда. Тонкие детские ручонки вцепляются в юбку матери, большие, широко раскрытые серо-голубые глаза заглядывают в лицо. Две белокурые головки жмутся к ней. — Тихо девочки, успокойтесь! Сейчас мы выберемся отсюда! Все будет хорошо, обещаю! Она хватает девочек за руки и увлекает за собой. Внезапно сквозь треск и вой пламени слышится родной голос: — Кэтрин! Забирай девочек и беги! Я вас прикрою! Женщина вздрагивает, услышав голос мужа. Сердце камнем падает в груди. А как же он? Что будет с ним? Но материнский инстинкт перебивает все, и почти бегом она тащит девочек за собой, туда, где в пол вделан искусно скрытый люк. Туда, где их ждет свобода. Голоса разгневанных людей приближаются. Нет, не людей... Зверей, диких зверей, тварей, которые не лучше демонов, а может, даже и хуже. Надо торопиться. Но вдруг младшая вырывает ладошку из руки матери и оборачивается к старшей: — Ева, где твоё ожерелье? — почти выкрикивает она, хватая сестру за руку. Та переводит взгляд на сестру, отмечая, что её обруч-диадема у неё на голове, хватается рукой за грудь и испуганно вскрикивает: — О Боже! Я забыла его в шкатулке, в нашей комнате! Что теперь будет?! — по бледным щекам заскользили прозрачные капли. Младшая хватает её за плечи и встряхивает: — Не смей плакать, Ева! Не смей! Будь сильной! Кэтрин тихо всхлипывает. Бедняжка Ева... Забыть ожерелье... Как можно? Ведь это дар, подарок на её день Рождения: Уставшая, но счастливая мать, Кэтрин заснула только под утро. Но когда первые лучи солнца скользнули в окно и освятили сладко спящего, завернутого в одеяльце, новорожденного, к кровати подошла призрачная фигура, укутанная в белый плащ. Тонкая, слегка дрожащая рука выскользнула из-под покрывала и что-то положила на прикроватный столик... Нежным движением коснулась лба ребенка, перебирая ещё влажные волосы. Фигура наклонилась, и оставила на виске тёплый поцелуй. — С Днем Рождения, Ева! — прошептал голос... Силуэт растаял в воздухе, и голубое сияние окутало младенца. А проснувшаяся спустя несколько часов мать, обнаружила на столике у кровати золотое ожерелье с сапфирами... И начертанное на золоте имя: ,,Ева". Кэтрин подняла люк и потянула за собой Еву вниз. Анна вздрогнула, видя как исчезают в темноте заплаканные глаза сестры... На секунду зажмурилась. И побежала. Кэтрин спустила Еву в тёмный тоннель и снова выскочила наружу, чтобы забрать Анну. И вздрогнула. Девочки нигде не было... Огонь между тем приближался... — Анна!!! — закричала Кэтрин, отбрасывая назад свои иссиня-чёрные волосы и беспомощно озираясь. Но сквозь вой пламени и треск ничего нельзя было расслышать. Огонь уже облизывал ноги Кэтрин, взбирался вверх по её юбке, а она все стояла, словно окаменев, и только горькие слезы текли по щекам. Наконец она очнулась, сбила пламя на юбке и заставила себя спуститься в тоннель и закрыть люк за собой. Как она взглянет в глаза Еве?! Сердце словно разорвалось в груди. Отважная глупышка Анна.... Готовая пожертвовать собой ради сёстры... Искрящаяся весельем, окутанная светлой и яркой аурой смеха, сверкающая и недосягаемая, она, тем не менее, жертвовала всем, ради сестры... Ее малютка Анна. Глаза горели от слез...***
Она бежит... Бежит со всех ног. Языки пламени так и тянутся к ней, но пока что не достают. Дым ест глаза, и тяжело дышать, но Анна упорно продвигается вперёд. Теперь уже больше наугад. За пеленой дыма и огня уже ничего нельзя рассмотреть... За спиной раздается грохот, девочка на мгновение оборачивается. И видит огромный завал, в который обратился потолок, догорающие бревна и доски, преградившие ей дорогу назад, к спасительному люку. К маме. К сестре. Теперь она может двигаться только вперёд. И Анна упорно продвигается вперед. Девочка отчаянно хватает ртом воздух, грудь вздымается и опадает, но кислорода катастрофически не хватает. Она нащупывает перила лестницы и осторожно поднимается... Ступени угрожающе трещат под ногами, но Анна старается не думать о том, что случится, если они не выдержат. И упрямо пробирается вперёд. Несмотря на то, что огонь сюда еще не добрался, жар стоит просто невыносимый. Добравшись до второго этажа, девочка на секунду останавливается и торопливо связывает волосы узлом. Не хочется, чтобы они обгорели... Ещё несколько секунд стоит неподвижно, хватаясь за стену и пытаясь преодолеть головокружение. Кровь бешено шумит в висках, глаза ломит, будто от яркого света. Колени подгибаются. Хочется упасть на пол и уснуть. Волнами накатывает слабость. Подсознание медленно сползает в темноту, и лишь сознание отчаянно кричит, уговаривая, умоляя, приказывая двигаться дальше, вперёд... Анна отталкивается от стены и мотает головой, прогоняя дымный дурман. Собирает силы и с трудом начинает взбираться по лестнице дальше, на третий этаж. В глазах то и дело темнеет, её качает из стороны в сторону, как соломинку на ветру. Вдруг одна из ступеней издает особенно громкий треск и начинает медленно проседать под ногами Анны. Ощущение земли, уходящей из-под ног, словно пробуждает Анну. Она судорожно, изо всех сил вцепляется в перила, но те угрожающе кренятся, желая утащить её за собой вниз, в жадное пламя, бушующее под лестницей. Дороги назад нет... Анна рывком бросается вперёд, преодолевает три последние ступени и без сил падает на пока что более-менее крепкий пол. Грохот за спиной и громкий треск и шипение извещают о том, что лестницы больше нет. С трудом обернувшись, Анна в этом убеждается окончательно. Перед ней узкий коридор, со всех сторон объятый огнем. Но она должна пройти. Ведь их спальня там, в самом конце коридора. Анна с трудом поднимается на ноги и хватается за голову. Её обруч на месте. Вздох облегчения вырывается из детской груди. Она стягивает его с головы и сжимает в ладонях. Это единственная, самая драгоценная вещь, которая у неё теперь осталась. Тонкие пальчики обхватывают большой красный рубин, укрепленный в центре диадемы, и ощущают приятный холодок, исходящий от камня. Крепко прижав к себе драгоценность, Анна бросается вперёд... Пламя охватывает её со всех сторон, на нежной коже вздуваются пузыри ожогов, от нестерпимого жара все тело словно плавится, из глаз беспрерывных потоком текут слезы. Вдохнуть совсем невозможно, лёгкие кажутся залитыми свинцом. Сосуды не выдерживают чудовищного давления. В голове шумит не то что морской прибой, а самый настоящий океанский тайфун с цунами. Кровь кажется расплавленной лавой. Платье на ней совсем обгорело, обожженное лицо словно колет тысячей раскалённых иголок. Но несмотря ни на что, она упорно идёт вперёд. Два раза даже падает, споткнувшись об обрушившуюся прямо перед ней балку. Но вот она, заветная дверь. Она распахнута настежь, и девочка хватается за косяк, чтобы не упасть. Комната наполнена дымом и смрадом гари. Огонь танцует на обоях, пожирает персидские ковры, взбирается по зелёному балдахину над её кроватью. Ее взгляд сразу устремляется в дальний угол у окна. Там раньше всегда стоял резной столик. А на нем лежала любимая Евина шкатулка, где она хранила свои драгоценности. Но сейчас... Анна не может в это поверить... На полу лежит лишь куча углей, ещё красных и пышущих жаром. Из её груди вырывается крик отчаяния, она бросается вперёд, падает на колени и голыми руками начинает разгребать угли. Боль просто нестерпима. По рукам текут алые стройки крови и шипят, испаряясь на раскаленных угольях... По щекам текут слезы. Но не от боли. От отчаяния... Она не успела. Она не смогла спасти любимую вещь своей любимой сёстры. Её подарок... Руки опускаются, больше нет сил ни на что. Теперь некуда идти, и некуда торопиться... Теперь уже все равно. Голова кружится все сильнее, колени подгибаются, и она падает на пол. Вытягивается во весь рост и замирает. Спать... Она хочет спать... Тонкие ослабевшие пальцы незаметно касаются и нащупывают сквозь горячую золу прохладный металл цепочки и приятный холодок ограненных камней. Она судорожно выдергивает их из пепла и прижимает к груди. Сердце бьётся, как сумасшедшее. — Нашла! — лихорадочно шепчут побелевшие губы. — Нашла! Но перед глазами все темнеет, руки слабеют и выпускают драгоценность. Обруч скатывается с её руки и падает на пол. Упавшее следом ожерелье обвивает его, и алый рубин касается темно-синих сапфиров. Девочка тянется, чтобы поднять их, но голова тяжелеет, дышать становится все труднее, и сознание медленно сползает в темноту... Тело обмякает, и Анна падает на пол. Из-под ресниц уставших, опаленных огнём глаз по-прежнему, одна за другой, сбегают по щекам прозрачные капли. И искрятся алыми и синими огоньками, падая на ожерелье и диадему. Сердце бьётся все медленнее и медленнее, дыхание становится слабым-слабым. Тяжёлый сон утянул девочку в своё тёмное царство. А огонь все бушевал, подбираясь к ней все ближе и ближе...***
Прозрачные соленые капли задрожали, впитываясь в ограненные камни, и зашипели, исчезая. Голубой и алый туман пополз над полом, свиваясь в причудливые кольца, а пламя зашипело, соприкоснувшись с ним. Туман растекался все сильнее и сильнее, окутывая девочку и отгоняя от неё огонь. Тот недовольно шипел и фыркал, но отступал, оставляя свою жертву. Красные и синие искры заплясали в воздухе, сливаясь в странные фигуры, и наконец сквозь туман проступили очертания двух диковинных птиц. Огромные и сильные, они широко раскинули крылья, защищая Анну от огня. Перья одной из них были иссиня-черными и отливали фиолетовым и голубым, каждое словно вырезанное из цельного сапфира. Второй был огненно-красный, переливался оранжевым, бордовым и золотым. Перья сверкали, как драгоценные рубины. — Моя маленькая Госпожа сильно пострадала, спасая тебя из огня, брат Сирин... — промолвил Алый, склоняясь над девочкой. — Не укоряй, самому больно на неё смотреть. Но может, это и к лучшему. Она сумела нас пробудить, а это уже хоть что-то значит, — отозвался Синий, взмахом крыла отметая в сторону надоедливое пламя. — Сомневаюсь. Она пробудила нас неосознанно, если не сказать, нечаянно. Когда она придёт в себя, то даже не вспомнит, что с ней случилось. Мы ведь их духи, запечатанные в оберегах и призванные их защищать, не так ли, Сирин? Ну вот. А полноценно нами управлять и прибегать к нашей помощи они смогут только тогда, когда сами, по собственной воле, пробудят наш дух и свои способности. — Но, Феникс, посмотри на неё. Она уже немного изменилась. В лучшую сторону. И потом, даже если и так, то что нам-то теперь делать? — Унести её отсюда. Дом скоро обрушится. Ты бери ожерелье и обруч, а я понесу её. Феникс склонил свою гордую голову к девочке, вгляделся ей в лицо, и сказал словно самому себе: — А ведь она действительно изменилась. Она развивается гораздо быстрее, чем её сестра. Бедняжка Сирин, ему придется ждать пробуждения гораздо дольше, чем мне... Феникс нежно и осторожно обхватил израненное тело Анны и, мягко поднявшись, вылетел в окно, сшибив на своём пути половину и так обгоревший рамы... Сирин зажал в клюве обруч и ожерелье и бросился вслед за братом. И спустя всего несколько мгновений, за их спиной раздался такой ужасающий треск, вой и грохот, что, казалось, содрогнулся воздух. И прощальный крик боли погребенного под огненными развалинами человека оборвался и растаял в воздухе... А когда братья обернулись, там, где прежде стоял прекрасный трёхэтажный коттедж, лежал теперь огромный погребальный костёр, а пламя всполохами вздымалось до небес... И как муравьи носились вокруг гигантского пожарища люди. Виновники этого несчастья... — Будьте прокляты! — словно выплюнул обычно спокойный Феникс, яростно окидывая глазами эту картину. И набрал скорость, стремясь унести свой драгоценный груз как можно дальше от этого ужасного места... — Бедные девочки... — прошептал Сирин, следуя за братом. Теперь сиротки...***
Кэтрин бежит... Не глядя под ноги, быстрее, дальше, как можно дальше отсюда. Ева... Это единственное, что у нее осталось... И она должна спасти хотя бы её. Через поле, в овраг, дальше, в дубовую рощицу. Ноги подгибаются от усталости, а вымотанная долгим бегством, Ева висит на руке, и едва перебирает ногами. И только достигнув защитных крон деревьев, Кэтрин позволяет себе ненадолго остановиться и передохнуть. Ева тут же без сил падает на траву и затихает... Потемневшие серые глаза смотрят в бесконечную даль небес, на ресницах дрожат слёзы. Она беззвучно шепчет: ,,Сестричка! Зачем же я так огорчила тебя своими слезами... Какая я эгоистка! Могла бы догадаться, что ты пойдёшь искать это проклятое ожерелье! Из-за меня ты погибла! Виновата я! О, Анна, миленькая, бесценная Анна! Где же ты? Не оставляй меня одну! Вернись, пожалуйста!" Слова молитвы вырываются из самых глубин сердца ребёнка. Девочка сжимает руки в кулаки, а потом переплетает пальцы, как они обычно делали с Анной. И закрывает глаза. Обессиленная Кэтрин опускается на траву рядом с дочерью и касается её руки. Тонкие пальчики холодны, как лед... Глаза женщины снова застилает пелена. Перед глазами встаёт лицо мужа. Светловолосый и весёлый, Энтони Редгрейв... Они провели вместе двенадцать лет. У них росли две красавицы-дочери, Ева, одиннадцати лет отроду, и десятилетняя Анна. Но так похожие внешне, они все же были абсолютно разными. Анна унаследовала юмор и весёлый характер отца, его жизнерадостность и уверенность в себе. Огненная, боевая и задорная, первая проказница и шалунья, Анна всегда была солнечным зайчиком, не знающим забот... И теперь её больше нет... И она никогда не увидит ни её, ни своего мужа... Кэтрин роняет голову на руки и содрогается от сдерживаемых рыданий... И не замечает огромные тени, на мгновение скрывшие от них солнце...***
Феникс резко планирует вниз, слегка покачиваясь на огромных крыльях. Зоркий глаз замечает девочку, лежащую на траве, и женщину, спрятавшую лицо, наверняка заплаканное, в ладонях. Гигантские тени его и Сирина скользят по траве. — Это они! — шепотом бросает он брату и поднимается чуть выше. — Они направляются на восток. Мы должны оставить Анну там, где они наверняка её найдут. Летим! Машинально отслеживая предполагаемую траекторию движения Кэтрин, Феникс пролетает ещё несколько десятков метров, осторожно складывает крылья и мягко приземляется на пружинящую землю... Из-под корней огромного дуба выбивается прозрачный ключ, и хрустальные волны холодной воды звонкими ручейком сбегают по мелкой гальке и исчезают в густой, шелковистой траве. Феникс осторожно укладывает израненное тело ребенка на траву. Сирин приземляется рядом. — Что дальше? — интересуется он. — Надо омыть её тело. Смыть эту грязь и копоть. Не могу видеть их на моей госпоже! Феникс окунает своё кроваво-красное крыло в воду и аккуратно проводит по телу девочки. Та вздрагивает, капли ледяной воды стекают по горячей коже, по вздувшимся пузырям ожогов... Сирин присоединяется к брату. Нежно и осторожно, они смывают золу и пепел, и кожа Анны снова становится белой. Но удивительно то, что волосы остались целыми и чистыми... — Что теперь? — Сирин говорит шепотом, с ужасом взирая на уродливые ожоги. — Не могу их на ней видеть, — отзывается Феникс. — Дай мне сюда ожерелье и обруч. Мгновение, и диадема, перевитая ожерельем, уже покоится на груди девочки. Рубины и сапфиры ярко сверкают, их сияние переплетается, рождая на границе новый цвет... Феникс склонил голову, оценивая эффект и прошептал: — Все именно так, как должно было быть! И ни с того, ни с сего, клюнул Сирина в плечо, да так сильно, что кровь потекла по синим перьям. Несколько капель её упали на сплетенные обереги. Сирин ошарашенно глянул на брата, зашипел и раскрыл клюв. Он отомстит вероломному братцу! Он ему кровь пустит ещё посильнее! Синяя птица зашипела и размахнулась для ответного удара. Но каково же было удивление Сирина, когда брат не только не уклонился, но и сам подставил плечо под удар. Острый клюв глубоко вошёл в плоть, и кровь потекла по золотисто-алым перьям. Но Сирин опомнился и выдернул клюв из тела брата. — И что это такое было? — мрачно поинтересовался он, и с клюва кровь попала прямо на девочку... — Я спрашиваю, ЧТО ЭТО БЫЛО?!! — Молчи! Просто смотри! — шепотом ответил Феникс, зачарованно глядя на Анну. — Я никогда не видел, как это происходит! Никогда! Сирин перевёл глаза на девочку и замер, пораженный. Синий туман сплетался с красным, рождая новый, нежно-лиловый цвет. Камни оберегов сверкали, излучая энергию, а фиолетовый туман окутывал тело... Ожоги и синяки медленно исчезали... — Что это? — прошептал Сирин, во все глаза глядя на меняющуюся прямо на глазах Анну. Что-то в ней изменилось, стало другим, но он не мог понять, что. — Я не знаю! Я никогда этого не делал. Но я слышал, что смешение оберегов двух ближайших родственников и крови подчиняющихся им духов позволяет вылечить многие раны и повреждения... — Ну и ну. Я думал, ты все знаешь, братишка. Оказывается нас непонятно кто зачем-то приставил охранять двух девчонок, а мы даже не знаем, что с ними делать... Вот так история... Сирин хотел ещё что-то добавить, но Феникс перебил его. — Тихо! — прошипел он. — Они идут! Пора сматываться! И очертания двух гигантских птиц растаяли в тумане. Алый и синий пар закружился воронкой и исчез, втянувшись в камни оберегов на груди Анны.***
Кэтрин брела вперёд, волоча за собой за руку Еву. Ей было уже все равно, некуда было торопиться, не к чему стремиться... Весь её хрупкий счастливый мирок в мгновение ока рухнул и растворился во времени, унеся с собой все самое дорогое, что у неё было. Теперь от былого счастья остались лишь горькие воспоминания... Люди... Люди как слепые дети... Ведь они с мужем увидели то, чего не видел никто другой... Демонов... Демонов, наводняющих мир... Желающих уничтожить все светлое и прекрасное... Они решились встать на защиту человечества. Их было мало. Большинство просто отворачивались, не понимая, не принимая, и не желая понять... И лишь немногие поверили им, и вместе с ними подняли оружие на защиту человеческого мира... Горстка храбрецов против всех Сил Ада... В мире себе подобных, таких же людей как они, которые не желали их понимать... Все верные соратники и друзья теперь мертвы. И не осталось никого. Люди сами уничтожили свою единственную защиту против исчадий Ада, ослепленные яростью и лживыми речами детей тьмы. Сами отдали себя на растерзание гончим Преисподней. Люди лишили их всего. Люди виновны во всем этом кошмаре. Слепые люди... Глухая ярость клокочет в груди, не находя выхода, и словно раздирает изнутри на части... Кэтрин не замечает, как выходит на небольшую залитую солнечным светом полянку. Её со всех сторон обступили высокие старые дубы. И где-то впереди журчит ручеек. Она вдруг ощущает сильную жажду и нетвёрдыми шагами направляется туда, откуда доносятся эти божественные звуки. Внезапно Ева с удивительной силой, словно взявшейся из ниоткуда, вырывает свою ручонку из её руки и с криком бросается вперёд... Кэтрин вздрагивает, поднимая голову. Опасность? Она широко распахивает карие глаза и замирает на месте. Сердце в груди головокружительно падает вниз... На берегу ручья, раскинувшись на мягкой изумрудно-зеленой траве, лежала сладко спящая Анна... Ева упала на колени рядом с сестрой, схватила её руку в свои, беспорядочно покрывая её поцелуями и лепеча: — Анна! Это и вправду ты! Живая! Не призрак! Я думала, ты погибла! Прости, прости, Анна, я виновата во всем! Глупое ожерелье, ты не должна была рисковать жизнью ради него! Ты для меня в миллионы раз важнее, сестренка! Никогда больше меня так не пугай! Не рискуй своей жизнью для меня, Анна! Я прошу тебя! Пожалуйста! Горячие слёзы ребёнка скатывались по щекам, обжигали руки и грудь Анны, коснулись они и оберегов, скрепляя заклятый магический круг навсегда... Кэтрин на негнущихся ногах подалась вперёд и обхватила слабое тельце дочери, прижимая к себе. — Анна, ты вернулась к нам! — выдохнула она, покрывая горячими поцелуями лицо дочери. Темные ресницы слегка дрогнули, и Анна прошептала: — Где Я? — Ты в безопасности, дорогая! Мы все здесь, рядом. Анна судорожно вцепляется в руку Евы, спетая пальцы в замок, и тихо шепчет: — Я нашла ожерелье, Ева! И пожалуйста, больше никогда не теряй его, слышишь? Обещай мне! — Обещаю! — торопливо отвечает Ева, застегивая ожерелье на груди. — А ты обещай никогда больше не пропадать так! — Обещаю! — шепчет в ответ Анна и тянется к сестре. — Мы всегда будем вместе! Ничто нас не разлучит. Мы не должны потерять друг друга. Ни за что! Руки обеих сжимаются, подтверждая нерушимую вековую клятву, и только тогда Анна открывает глаза и заглядывает в лицо сёстры. И видит, что на ресницах у той подрагивают слезинки. Она тянется сцеловать их и тут же замечает в глазах сестры изумление и... Восхищение? Ева нежно касается её волос, путается пальцами в непослушных локонах, восхищенно оглядывая ее лицо. Кэтрин, в молчании сидевшая рядом с ними, тоже в изумлении оглядывает ее. Анна непонимающе хмурится. — Анна, — словно зачарованная, шепчет Ева, заглядывая сестре в глаза. — Ты изменилась! Ты стала совсем другая! Теперь ты не похожа на меня! — Чт...? Что?! Что со мной случилось, Ева?! Отвечай! Я же ничего не могу вспомнить! — Твои глаза — как изумруды! Ярче этой травы, на которой ты лежишь! И золотые огоньки танцуют на самом дне зеленой бездны! Я никогда не видела таких красивых глаз, Анна! И еще, Анна! Твои волосы! Теперь ты - РЫЖАЯ, как кроваво-золотой всемогущий пламень!
