1. Жатва
1 ноября 2017 г., 18:58
— Ты слышала это? — Родни вырисовывает на земле какие-то загогулины с самым возмущенным видом, какой только мог на себя напустить. — Мы должны будем сами выбрать «счастливчиков».
Родни Форд до сих пор не может ужиться с мыслью, что наши жизни нам не принадлежат. Он не может свыкнуться с прописными истинами Панема: Капитолию не важны люди, живущие в дистриктах. Конопатый и уже почти взрослый Родни, ведь в следующем году его имени не будет в списке, не понимает, почему уже двадцать пять лет проводятся эти безжалостные игры. Я тоже не понимаю, так же как и все остальные.
Из года в год мы испытываем страх быть выбранными на празднике Жатвы. Нам приходится изучать историю Темных времен в школах. Мы с детства знаем о последствиях самой бесполезной войны в истории, и мы вынуждены нести этот крест — отвечать за проступок, совершенный не нами.
— Может если выбрать кого-то сильного и умного, у нас будет шанс победить? — Курчавый рыжеволосый парень не умолкает ни на минуту.
Мне не хочется рушить эти мечтания о победе, вообще-то мне совсем ничего не хочется говорить, но Форд не оставляет выбора. Ему так легко рассуждать о будущих трибутах, словно их жизни ничего не значат. Будто он сам стал жертвой капитолийских зрелищ.
— Нам придется кого-то отправить на смерть. — Мрачно подмечаю, разрушая легкую атмосферу.
— Если выберут Захари Болтона или Питера Тейна, то у нас есть шанс на победу, — друг всерьез задумался над возможными вариантами. В его голосе не было и толики шутки, да и когда речь идет об играх, слова воспринимаются совершенно по-другому. — А вот из девочек даже не знаю. Интересно, как будет проводиться отбор? — Родни цепляется руками за колени и устремляет свой взгляд на забор. Я знаю, о чем он думает.
Мы никогда не выходили за ограду, но каждый раз, встречаясь на окраине дистрикта, мы с Родни мечтали однажды вырваться и убежать так далеко, чтобы миротворцы никогда не смогли нас найти. Эта мечта была у каждого второго ребенка в дистрикте. А после очередной порции несбыточных грез мы расходились по домам, как и сейчас.
— Вот и узнаешь завтра, — говорю, легонько потрепав рыжую макушку Форда.
— Ив, — Родни окликает меня через пару секунд, — Надеюсь, это будем не мы.
И я надеюсь, мой друг.
Уже давно стемнело, редкие улочки освещены фонарями, работающими не по времени, а скорее по своей прихоти. В некоторых местах единственным источником света являются витрины магазинов, а где-то приходится идти на ощупь. Десятый дистрикт не отличается богатым контингентом. Сомневаюсь, что в дистриктах вообще бывают богатые люди, разве что в первом и втором.
Дорога до дома занимает меньше пятнадцати минут. На пороге спотыкаюсь о ботинки младшего брата, что как всегда разулся там, где шел. Из приоткрытой двери нашей комнаты мерцает свет от масляной лампы. Это первая Жатва Стенли, и я боюсь за него больше, чем за себя. Но в этом году его не выберут, это успокаивает.
Всю ночь плохо спится, плечо ноет, кажется потянула его на работе. Уход за скотом требует много сил, но я еще ни разу не мучилась от тянущей боли. Списываю на нервное состояние перед Жатвой.
— Что если Иви выберут? — сквозь пелену сна слышу встревоженный шепот брата.
— Никого из вас не выберут, — заботливый голос мамы успокаивает и усыпляет бдительность. Сквозь приоткрытые веки вижу, как мама целует Стенли в щеку. — А теперь марш умываться и чистить зубы. — стоит младшему оказаться за дверью, она обращается уже ко мне, — Ты же знаешь, что подслушивать не хорошо?
Эта женщина знает меня как пять своих пальцев, что не должно вызывать ни капли удивления. Но каждый раз она то и дело изумляет меня своим внутренним чутьем. Она всегда знает мои мысли наперед.
Мама присаживается на край кровати и нежно гладит меня по волосам. За эти мгновения и жизни отдать не жалко, знала бы она только, как сильно я всех их люблю. И словно прочитав мои мысли, она целует меня в лоб, заставляя окончательно растаять от нежности.
— Вставай. Нужно успеть позавтракать до Жатвы. — Коротко отчеканивает мама, скрываясь за дверью.
Мы живем в десятом дистрикте, третьем по бедности округе Панема. Голодать нам не приходится, но бывают суровые времена, когда неделями нужно сидеть на хлебе с маслом и похлебке из свиных обрезков. Не самая лучшая еда, но у кого-то даже её нет. Родители целыми днями пропадают на ферме, а на мне всю мою сознательную жизнь всегда был дом и воспитание младшего брата. Не то, чтобы я жаловалась, но нагрузка в школе растет, а с прошлого года добавились обязательные работы на скотобойне, что за всем поспеть не удается. Никогда не заведу детей.
Умываюсь холодной водой и быстро чищу зубы. Стенли играет с отцом у печки, а мама подбирает нам всем одежду. Ее лицо выглядит молодым, если не приглядываться к морщинкам у глаз и уже изрядно поседевшим волосам. К ее годам я хотела бы выглядеть так же.
— Овсянка на воде? Класс, — с недовольством комментирую жижу в своей тарелке.
Наступили именно те суровые времена. Можно было бы продать свою удачу за тессеры, но мама говорит, что пока мы не умираем от голода, удача на нашей стороне. Ирония в этой фразе слышна за милю.
— Твою одежду я тоже подготовила, — мама старается быть спокойной, но чем ближе время Жатвы, тем сильнее дрожат ее руки.
А вот отцу скрыть тревогу удается как никому другому. Он всегда считал, что если я попаду на игры, то вернусь победителем. Иногда кажется, что старик верит в меня больше, чем я сама. Бесконечные советы о том, как выжить на неизведанной местности, как добыть воду и еду, конечно могут продлить жизнь хотя бы на час, но победителями пока не становились те, кто только и может, что выживать.
Каждый год мы готовимся к этому извращению с названием великого праздника, смотрим фильм о Темных временах, будто кроме них не было в мире больше ничего, а после отправляем двоих «любимчиков» фортуны на смерть. При всем этом Капитолийские попугаи заставляют нас улыбаться, изображать счастье и радость за новых трибутов, когда на душе скребут кошки. Для них мы все только рабочая сила, которую можно эксплуатировать в свое удовольствие.
Наспех заплетаю волосы в пучок и надеваю платье уже изрядно посеревшее от количества стирок. Одежда — тот атрибут непозволительной роскоши, если нужно кормить семью из четырех человек. Я не помню, чтобы мне вообще покупали когда-либо вещи. Для Стенли приходилось выторговывать на черном рынке ткань или же пеленки, иногда доходило до воровства, чем я не горжусь. Но все средства хороши, когда нужда прижала к стенке.
— Готова к своему последнему году? — в проеме возникает отец. — Хоть одного ребенка миновала Жатва.
— Почти миновала. Я бы не загадывала. — Все на что меня хватает выговариваю на одном дыхании, если мы продолжим, то без слез не обойдется.
Как бы сильно мы все не старались вести себя в этот день нормально, внутри все скручивает от страха так, что говорить становится невозможным. Я бы хотела, не сомневаюсь, как и любой другой, сказать, что все в порядке, но уверенность с каждой минутой улетучивается. Радует одно — это моя последняя Жатва.
— Брось, Ив, — отец присаживается на кровать Стенли. — В этом году Жатва пройдет иначе, никто тебя не выберет. Сомневаюсь, что вообще смогут кого-то выбрать.
— Но кто-то все же будет участвовать в играх.
— И это будешь не ты, милая.
И я на это надеюсь, пап.
Мы как и обычно всей семьей выходим из дома и молча идем на площадь перед домом правосудия. Раз за разом поражаюсь названиям некоторых вещей, которые кто-то когда-то придумал. Дом правосудия, где нет и намёка на него. Миротворцы — люди, которым плевать на мир.
Уже у самого входа на площадь я и Стенли вынуждены разлучиться с родителями. Младший брат держится мужественно, но крепко сжимает мою руку, боясь то ли за себя, то ли за меня. У самого входа на площадь расположились будки с капитолийскими работниками, где проходит регистрация всех детей начиная с двенадцати лет и заканчивая восемнадцатью. Когда-то это время называли лучшими годами жизни, сейчас же все изменилось.
Отправляю Стенли в очередь к малышам, сама же глазами пытаюсь найти Родни в толпе. Рыжая макушка находится в паре десятков метров от меня. Нагнать друга мне удается только после регистрации.
В двенадцать часов на постаменте у ратуши появляется мэр десятого дистрикта, который ежегодно читает монотонную речь с карточки. Этот год не стал исключением, не смотря на всю «торжественность» двадцать пятой годовщины игр.
— Интересно, — Родни наклоняется ко мне, — мэры меняются, а речь нет.
И он прав как никогда, буквально несколько месяцев назад президент Вайнд сменил власть, но праздничная речь не изменилась ни капли. Все потому что капитолийцам плевать на слова, им нужны только зрелища.
Когда речь подходит к концу, микрофоном овладевает чудо из Капитолия. Мужчина с длинными ногтями, из-за которых ему трудно держать микрофон и выбеленным лицом до такой степени, что оно кажется плоским блюдцем, произносит фразу, которая в сердце Панема вызвала бы тонны возгласов, а на окраинах лишь напряженное молчание.
— Добро пожаловать на ежегодный праздник Жатвы! И пусть удача всегда будет с вами!
Голос его в отдельные моменты бурной радости становится таким писклявым, слушать это пытка.
Мы вновь слушаем рассказ о возникновении Панема, о Темных временах и плавно переходим к тому, что в наказание за деяния, которых не совершали, вынуждены страдать. Затем следует ежегодный показ фильма, где рассказывают о каждом дистрикте, вплоть до некогда существовавшего тринадцатого. Его руины я вижу уже в сотый раз, кажется, но каждый раз это зрелище приводит в ужас. Я думаю о людях, которые там погибли, и даже немного завидую. Они больше никого не боятся.
— Два дня назад жителям вашего дистрикта была предоставлена великолепная возможность самим выбрать новых трибутов, — капитолиец делал ударения на тех словах, что не несут в себе никакого смысла. — А сейчас огласим счастливчиков, которым выпала честь представлять дистрикт десять на двадцать пятых Голодных Играх!
В воздухе висела мертвая тишина, казалось слышен каждый вздох. Я видела, как некоторые дети скрещивали пальцы за своими спинами, в надежде, что это спасёт их. Если бы спасало, я бы тоже воспользовалась.
Человек-блюдце из Капитолия раскрывает конверт перед микрофоном, мы все слышим звук рвущейся бумаги. В этом конверте были запечатаны два имени. Два имени тех людей, от кого удача отвернулась.
Стало еще тише.
— Имя первого трибута Ивори Фолстрик, — мужчина произносит это имя четко и радостно, он сияет от счастья.
