oh so close

Донхёк всей грудью наваливается на спину и плечи Марка, замыкая проворные ручки у него на талии. Он без малейшего намёка на совесть вплотную прижимается к телу старшего, сжимая кольцо из рук всё сильнее. За все те годы, что они знакомы, Марк понял одну самую важную, по его мнению, истину — если на Донхёка не обращать внимания, он уйдёт. Возможно, не сразу. Быть может, с горой вселенских обид, но уйдёт. Когда жертва не сопротивляется, интерес пропадает. Марк уже даже смирился с участью жертвы, ладно. — Донхёк, пожалуйста, мне правда нужно сосредоточиться и выучить это всё, — протяжно стонет старший, закатывая глаза и вздыхая так тяжело, будто мешки ворочал весь день. — Серьёзно, мне нужно выучить это, мне сказали, если к предстоящей репетиции не выучу свою партию, мне крышка. Донхёк всё ещё не выпускает старшего из рук и замечает на чужом затылке коротенькие чёрные волосинки, вздрагивающие каждый раз, когда младший дышит на них. Лепет Марка остаётся таким же незамеченным, как и его попытки выбраться из донхёковых лапок. — Слова легко учатся, потом выучишь, — младший проводит носом по чужому затылку, его ведёт выше и он без капли сопротивления собственному желанию зарывается носом в смоляные волосы, всё ещё так сильно отдающие краской для волос. А ещё Донхёк думает, что, кажется, начинает сходить с ума от такого близкого и удушающего запаха самого Марка. Донхёк с самого детства всей душой ненавидит цитрусы и всегда избавляется от любого намёка на них в доме, но Марк именно апельсиновый. Он пахнет так терпко и до одури приятно, одним только ароматом кожи он заставляет думать о себе как о чём-то светлом, ярком и наивно-приятном. И Донхёк думает о нём именно в таком ключе. Потому что апельсин невольно опьяняет, заставляет разум сдаться чему-то абстрактному и витающему в воздухе. Чему-то неопределённому. Донхёк готов поклясться, что это точно магия вуду. Он читал однажды, что аромат апельсина успокаивает и дарит душевное равновесие, снимает стресс и благотворно сказывается на общем эмоциональном фоне. Ничего из этого неправда — вместо душевного равновесия у Донхёка эмоциональная нестабильность и всполохи необоснованной ревности, вместо хорошего настроения — тонны стресса и бесконечная рутина, поэтому вариант с приворотом или магией куклы вуду кажется куда более реальным. Марк старательно игнорирует все порывы нежности Донхёка, абсолютно спокойно и безэмоционально вчитываясь в напечатанные на листе бумаги слова, — его партии в песне, между прочим! — Донхёка это ни разу не останавливает. — У меня не три слова, как у некоторых, мне учить много надо, — бубнит Марк и не решается сказать громче, но Донхёк всё слышит, он угрожающе шипит в чужое ухо и больно щипается за бок, заставляя Марка невольно вскрикнуть и ухватиться за ушибленный бок. — Больно вообще-то! Марк дует губы и отворачивается в противоположную Донхёку сторону и всё-таки впадает в состояние я-тебя-не-знаю. Младший даже рад такому положению дел — теперь тело Марка полностью в его распоряжении. Диван в гостиной жалостливо скрипит, когда Донхёк подвигается ещё ближе — хотя, казалось бы, куда ближе-то — и предвкушающе проводит носом за чужим ухом. Он ухмыляется самому себе, когда в его голову закрадывается не самая лучшая из его идей.. Марк упорно игнорирует настырного младшего и корчит из себя недотрогу, подключая все свои актёрские способности. Только вот Донхёк далеко не любитель кинематографа и ему абсолютно наплевать на таланты одного отдельно взятого актёра. Донхёк прикусывает мочку его уха, тут же зализывая несуществующую ранку. Марк продолжает молчать и Донхёк справедливо решает, что тот совсем не против. Он выдыхает горячим паром в висок старшего, наседает на него ещё больше и тонкими худыми пальцами зарывается в чужие чёрные волосы, оттягивая их назад. Марк всё ещё делает вид, что ему всё равно, игнорируя существование Донхёка как таковое и не поддаваясь донхёковским излюбленным манипуляциям. У Марка давно выработался иммунитет к таким вещам, он уже научился стойко переносить катастрофу по имени Ли Донхёк. Младший спускается ниже и оставляет на бледной коже первый практически невесомый поцелуй. Он бормочет бессвязный бред себе же под нос и Марк не уверен, хочет ли он понимать, о чём идёт речь или лучше так и остаться в счастливом неведении. Во второй раз Донхёк прижимается губами чуть смелее и не оставляет времени на передышку, мгновенно рисуя на шее Марка узоры поцелуев. Тело старшего обдаёт обжигающим стеснением, когда он чувствует, как Донхёк сменяет губы на язык, слизывая с чувствительной кожи Марка всю накопившуюся усталость. — Постой, ты ведь… А ещё у Донхёка глаза горят совсем не наивно-по-детски, как это бывает обычно. Донхёк требует к себе стопроцентного внимания и ни долей меньше, хотя у Марка иначе никогда и не выходит.