Чёрная-чёрная ночь

      «Я тебя найду», — шепчет тёмный ветер, запуская пальцы в волосы. Курьер пробирается по улице на цыпочках, стараясь, чтобы подошвы не шаркнули, ветка не треснула, камень не покатился. Не хочется ему быть найденным в эту чёрную-чёрную ночь, ох как не хочется...       Точнее, он и не против бы — но только не тёмным ветром, не скрежетом когтей по стенам домов, не рычанием из переулка. Но кто найдёт его в такую чёрную-чёрную ночь, когда и сам себя-то отыскать не можешь?       Сегодня город предал Курьера — и Курьер подставляет лицо каплям дождя, чтобы смывали горечь. Телефон тоже предал, валяется в кармане, не реагируя на прикосновения и тыканье кнопок; ни дорогу узнать, ни позвонить кому-нибудь, чтобы нашли и забрали.       А духи чёрной-чёрной ночи найдут и безо всякого звонка.       Курьер крадётся по улице, и лужа не хлюпает под его ногой, капли не стучат по рукавам куртки, сумка не шуршит на плече. Только сердце, глупое, прыгает у Курьера в груди, спешит выдать каждому встречному-поперечному. Хотя чего бы, казалось, бояться: если куда-нибудь идти, то рано или поздно куда-нибудь и придёшь, хоть какой-то район окажется достаточно знакомым, чтобы из него выплутать.       Но пока ни одна улица не подмигивает фонарём, вывеской не покачивает. Все улицы чужие, с решётками на окнах, с тихими переулками, из которых точно бы сама тьма выглядывает.       «СтраShShно?» — зловеще шепчет надпись на стене, и Курьер прикусывает губу: ни на одной знакомой ему стене такой надписи не было.       Город играет с Курьером в прятки, скрывая знакомые тропы, и в догонялки, хватая за куртку порывами тёмного ветра. Курьер пытается прятаться и убегать одновременно; и если б не было это так сложно, если б удавалось бесшумно шлёпать по лужам и не дышать после бега так тяжело...       Подождите, это окно... Он здесь проходил или показалось? Неужели он идёт по кругу и никогда отсюда не выберется?       «Я тебя нашёл!» — ликующе воет следующая стена, и тёмный ветер хохочет прямо в уши.       Курьер срывается с места, несётся по улице, жалея, что нет у него глаз-фонарей, что не видит он камни и ямы, сейчас как вляпается куда-нибудь, споткнётся, вспашет носом-курносом (который не такой уж и курносый, и чего дразнили) асфальт; и чёрные духи только так схватят, уже не выпутаешься из цепких лап, никуда не убежишь, станешь за ними на привязи ходить...       Сумка прыгает на плече; её бы швырнуть, чтобы не мешала, но в сумке деньги и бланк заказа с подписью, а иначе доказывай потом, что ты не верблюд. Ему, конечно, поверят, но деньги-то, деньги...       Курьер заворачивает за угол и, запнувшись невесть обо что, летит на асфальт; прокатывается по луже, сдирая ладони и колени, поднимается, мокрый до нитки, и, зажав под мышкой кепку, хромает дальше. Он не может так просто сдаться, он обязан найти выход, добраться до дома, его ведь ждут...       Даже временные потоки, которые всегда помогают, на этот раз не вьются под ногами. Все предали, все-все-все.       Курьер с трудом переводит дыхание, с трудом шагает вдоль стены, почти плечом по ней волочась. Тёмный ветер щекочет шею ледяным дыханием; духи воют за спиной, подгоняя: быстрее, быстрее!..       Курьер опять бежит, опять сворачивает за угол — не пойдёт ли он сейчас по кругу?.. — и его сшибают с ног, заваливают на асфальт и прижимают к себе так крепко, что рёбра почти хрустят. Вот и всё, вот и конец, вот и добегался.       — Мой, мой, мой... — жарко шепчут на ухо; и при звуках знакомого голоса Курьер чуть не плачет; открывает глаза, обнимает Волка за шею.       — Я тебя нашёл, — шепчет Волк, — теперь всё хорошо. Вставай, пойдём.       Цепляясь за его руку, Курьер поднимается — и, оглянувшись, с удивлением узнаёт один из дворов в центре. Это что же, он в темноте так позорно блуждал?..       — В эту ночь всё не то, чем кажется, — негромко объясняет Волк; и, спохватившись, крепко сжимает ладонь: — Но я — то; я это я; ты же помнишь, как я нападал на тебя под фонарём, а потом ты дремал на моём плече в троллейбусе?..       — Помню, — кивает Курьер и для надёжности сплетает свои пальцы с пальцами Волка. — Ты же отведёшь меня домой?       — Разумеется, — улыбается Волк, потирает длинную царапину на щеке. — Только придётся пешком добираться: сейчас лучше не садиться ни в какой транспорт. Хотя, подожди-ка... — Он отпускает руку, отбегает и, опустившись на четвереньки, превращается в волка — прямо в одежде, ну надо же, всё-таки научился.       — Садись, — предлагает Волк, коснувшись мокрым носом ладони; и Курьер забирается на его спину и обнимает за шею.       Волк бежит по улицам, и улицы то подмигивают витринами, то щурят решётки, и тёмный ветер гладит по щекам, и воют духи в переулках. Но Волк издаёт такой громкий рык (Курьер чуть не падает со спины от испуга), что всё замолкает; и до дома они добираются в уютной ночной тишине.       — Я так боялся, что не успею, — признаётся Волк, когда они — оба мокрые и потрёпанные, оба, конечно, в человеческих обликах — поднимаются по лестнице. — По пути с духами сцепился, чуть глаза мне не вырвали. Я бы и без глаз тебя нашёл, но всё равно было страшно.       Курьер только теперь замечает, что царапина у Волка не только на щеке, но и вокруг глаз, и правда когтями драли...       — Спасибо, что нашёл, — шепчет Курьер и крепко обнимает Волка. — Я тебе всё мазью намажу и самый вкусный чай заварю.       — Всегда пожалуйста, — с улыбкой отвечает Волк. — Как же я мог тебя не найти?..       От его волос пахнет тёмным ветром — но даже Курьер с далеко не звериным обонянием чует, что это всё-таки Волк, а не дух, принявший его облик и укравший память, заманивший Курьера в свои сети ласковыми разговорами и тёплыми прикосновениями.       Хотя — уж слишком подозрительно поблёскивают алым его глаза...       И на полу темнеет всего одна — его, Курьера, — тень.