Его Стокгольмский синдром

Если бы Антон только мог вырвать из себя эти лихорадочные воспоминания — он бы обязательно это сделал. Вытравил бы из своего подсознания этот ноябрь, когда все по щелчку изменилось, запуталось; когда его жизнь превратилась в какой-то мексиканский сериал, а Шастун на это даже не подписывался. Он не проходил кастинга, он не соглашался на все это. Он не хотел ничего менять в своей жизни. Первое декабря на календаре и три часа ночи на часах. Ноябрь позади, в прошлом, но невидимая цепь на шее Шастуна, затянутая в последний месяц осени, все ещё присутствует. Она все ещё стягивает шею, и другой ее конец все ещё крепко сжимает в своей ладони Попов. Тащит за собой, сдирая кожу с пальцев, когда Шастун пытается сопротивляться, но в итоге все равно следует за мужчиной, как послушная псина. И это кажется настолько обыденным и правильным, что Антона с каждым часом, с каждой секундой начинает мутить все больше. Он бы и хотел списать это на качку от долгой езды в машине, но он-то знает правду. И Арсений, к сожалению, тоже. Они никогда не говорили об этом — это все равно не спасает. И это не спасёт их. Иногда Антону кажется, что его уже вообще ничего не спасёт. Иногда он боится посмотреть в зеркало и увидеть там металлическую цепь на своей шее, другой конец которой обмотан на кулаке Арсения. А иногда он смотрит в своё отражение и именно это и видит. В машине сгущается запах страха, забивая носоглотку и мешая полноценно дышать. Этот запах впитывает в себя все другие: мятного одеколона Арсения, кожаных сидений, арбузной жвачки Антона. Этот запах впитался в обивку салона, в лёгкие этих двоих — не выветрить, не выгнать, не спастись. — Жалеть не будешь? Вопрос резанул по слуху, повиснув в воздухе и оставшись там, кажется, навечно. Шастун всегда любил рушить тишину и спокойствие; Шастун просто обожает задавать неправильные вопросы, ответы на которые он не готов услышать. Арсений молчит, он даже мысленно не собирается отвечать на этот идиотский вопрос пацана. Он просто держится за руль и пристально всматривается в дорогу. Сил на выяснение отношений нет абсолютно, все эмоции остались в ветхом домике у края деревушки. Вся боль — в сбитых костяшках Шастуна и головной боли Арсения. — Почему ты не отвезёшь меня к отцу? Вопросов, которые вот так же безгранично впитал в себя воздух с привкусом отчаяния, было непозволительно много. Страх — спутник Антона на протяжении последних трёх недель. Они стали верными друзьями, более дружными, чем с Поповым. Арсений Антону вообще не друг. Их странное взаимодействие не имеет никакого отношения к дружбе; не имеет даже чёткого определения. Это необговоренно было поставлено на паузу, до лучших времён, если такие вообще будут, конечно. А во всем виноват тот блядский ноябрь, когда Вселенная решила нагнуть Шастуна, и у неё вышло просто на десять из десяти. Больших надежд на декабрь Антон не питает. — Игнор — это конечно замечательно, Арс. Так по-взрослому. Всю жизнь бы так от проблем уходить, да? — щерится Шаст, просто нарываясь на грубость в ответ. Он пытается построить диалог, чтобы хоть как-то выплеснуть тот фонтан эмоций внутри себя; ту боль, которая сжигает его изнутри. Он хочет хоть ненадолго отвлечься от жужжащих в голове мыслей. — К отцу нельзя, — ровным тоном отвечает Арсений, не сводя взгляда с дороги. — Ответ, не предусматривающий какие-либо аргументы, да? Супер просто, — бурчит себе под нос Шастун, выкидывая жвачку в окно и доставая из бардачка конфету. Без разрешения берет ее, разворачивает обёртку, нарушая тишину шелестом. Шоколадная конфета не разделяет страданий Антона и жадно съедается им в один укус. Арсений не спорит, не запрещает есть в машине. Он вообще выглядит донельзя спокойным и умиротворённым, словно познал дзен. В буддисты бы шёл, что ли, раз с карьерой преступника не задалось. Хотя, возможно, все дело в том, что Попову периодически просто нужно вымещать свою злость на ком-либо посредством рукоприкладства. Ну, или там стрельбы. Такой себе, конечно, фетиш. Шастун думает, что ему ещё повезло, он легко отделался в самом начале их знакомства, только все равно Попова Антон не боится и дальше будет продолжать с завидным упорством нарываться на грубость. У каждого свои странности. Взгляд Шастуна автоматически падает на торчащий из-за пояса брюк револьвер. Арсений чувствует этот взгляд и сильнее сжимает руки на руле. — Не смотри, — просит он и даже не собирается поворачивать голову в направлении Антона. — Я не причиню тебе больше вреда. Шастун фыркает. Ему типа плевать, он тоже не против познать дзен. У него были хорошие учителя. — Я и не боюсь, — Антон роется в бардачке в поисках ещё одной конфеты. — Может, раз все равно катаемся, в участок заедем? Я по-быстрому заявленице накатаю, и продолжим наш занимательный трип. И если это не нарываться, то что вообще тогда нарываться? — Шаст, — снисходительно осаждает Арс этим своим фирменным тоном «я говорю с умственно отсталым». — Давай без самодеятельности. Я знаю, что делаю. — О, серьёзно? — он начинает злиться. Конфеты закончились. От количества выкуренных сигарет во рту ощущение пепельницы. В дороге они трясутся уже третий час. — Скажи, а в какой момент к тебе пришло озарение, что воровать сына влиятельного человека было идеей так себе? — Не мельтеши, Антон. Мне тоже страшно. Арсения всегда забавляло, как Антон за секунду подавлял в себе злость и сдувался, словно воздушный шарик, впадая в состояние апатии. Вот и сейчас: только что Шастуна захлестывала волна безумия, он огрызался, был похож на щенка, который беззубым ртом пытается откусить палец человеку, который хочет его погладить, приручить, а через секунду — бум — и Антон уже тупит глаза в пол, теребит свои браслеты и тяжело, устало вздыхает. Арсению Антона приручить не хочется. Арсений просто хочет, чтобы Антон помолчал хоть пару минут. Тот и не думает. — Я в рот ебал эту административную хуйню. Все эти протоколы, следствия, допросы. Мы просрали эту страну с ее законами. Все давным-давно куплено, — ловит недоуменный взгляд Арса. — Иначе, почему отец меня до сих пор не нашёл? Видно, над моим похищением замешаны ещё более влиятельные люди, чем он, я прав? Арсений позволяет себя на две секунды задержаться на нем взглядом, вылавливая из полумрака профиль пацана. С вычерченными скулами, долбанными искусанными губами и пустыми глазищами, уставленными на дрожащие пальцы, мирно лежащие на коленях. Мальчишка в очередной раз пытается заглушить в себе эмоции пустым трепом и слепой агрессией. Щенок. Которого хочется, если не почесать за ухом, то хотя бы погладить по голове. Чтобы тот понял, что ещё рано отчаиваться, что он нужен. Ему — Арсению — нужен. Его всё-таки хочется приручить, просто Попов пока боится сознаться в этом. Потому что правдой нужно уметь распоряжаться, а Арсений делать это не умеет. — Тебя никто не тронет. Шастун в ответ смотрит. Молчит. И верит.

***

Первое, что они чувствуют, заходя в квартиру, — это неловкость. Как-то остро и резко приходит осознание, что они на другой территории. Всё изменилось, другие декорации, сценария нет. Импровизируем, господа. За окном светало. А у Антона не было сил даже принять душ, не то что раздеться — он обессилено падает на скрипучую кровать и готов уснуть в эту же секунду, но тёплая рука Арсения ложится на плечо, слабо встряхивая. — Мне нужно уехать. Ты сможешь просидеть здесь пару часов, ничего не натворив? Шастун нехотя разлепляет глаза, приподнимаясь на локтях, и смотрит в глаза склонившегося к нему Попова. — Я что, ребёнок? — недовольно шепчет Шастун и смотрит на губы мужчины, который находится непозволительно близко. — Никуда не выходи, никому не открывай, не пытайся никуда звонить, понял? — инструктирует Арс, игнорируя боль в спине и продолжая нагибаться над Антоном. — Я оставлю тебе телефон, звони мне, только если будут проблемы. В ответ Шастун недовольно хмыкает, что уже не предвещает ничего хорошего. — Если у меня действительно появятся проблемы, я не успею даже пикнуть, не то что твой номер набрать. Страх Антона проникает вглубь Попова. Перекидывая металлическую цепь на его шею и крюком цепляясь за неё, раздирая сухожилия, причиняя адскую боль, которая ничтожна по сравнению с болью в глазах Антона. Его страхом. Его несказанным не-оставляй-меня-одного. Из несказанного между этими двумя можно составить трёхтомник. Правда в том, что цепь на шее присутствует у каждого. Она у них общая, они ею связаны. Это не красная нить, не ментальная связь — здесь больнее, убийственнее, резче и безжалостнее. Когда кровь в жилах закипает, если его нет рядом. Если ты его возможно больше не увидишь. «Мне нужно уйти, чтобы спасти тебя.» «Останься, чтобы я выжил.» Они никогда не умели изъясняться нормально, разговаривать без недомолвок. Господи, да с момента их первой встречи ничего, абсолютно ни-че-го не шло нормально. Шастун забывает сделать вдох, когда Попов резко прижимается к нему, держа в своих ладонях его лицо и языком раздвигая губы, углубляя поцелуй. Антон не сопротивляется. У него нет ни сил, ни желания, ни возможностей. Какие, к черту, возможности, когда одна рука Попова гладит тебя по голове, а другой он держится за твою талию, нависая сверху и прижимаясь своим горячим телом. — Я не боюсь умереть, Арс, — вдруг говорит Шастун. — Я боюсь, что тебя не окажется рядом. И вновь целует ошарашенного мужчину, затыкая себе рот, пока не сказал ещё какой-нибудь дикости, глупости, нелепости, правды. — С тобой ничего не случится, — вновь повторяет Арс спустя пару минут и перемещает руку с талии на скулы мальчишки. Их губы встречаются и закрепляют все только что сказанное. Нерушимая связь, вроде клятв, что давали раньше на крови. Им сейчас так сильно плевать на то, что было раньше и то, что будет потом. Есть только нежность, которую эти двое делят друг с другом, цепляясь за чужие плечи и губы, как за маяк и ориентир в этом непонятном мире. Прерывистое дыхание. Выворачивающая наизнанку забота и беспокойство. Горячие губы и дрожащие пальцы. Так необходимо и так мало-мало-мало. Хочется всего и без остатка. Но пока есть время лишь на то, чтобы поделиться частичкой себя в этом утреннем поцелуе, прячась от посторонних глаз за заснеженными окнами старой квартирки. В конце концов, Вселенная задолжала им хотя бы это. Арсений не уходит. Возможно, это и есть та самая точка невозврата, когда он ложится на соседнюю сторону кровати и обнимает Антона со спины, прислушиваясь к равномерному дыханию пацана, который, хоть и жаловался на сильнейшую усталость, сейчас не спит. Возможно, точка невозврата была пройдена гораздо ранее, а сейчас — когда он обнимает Антона за плечи, когда он поправляет сбившееся одеяло на нем, когда он дышит ему в затылок — это что-то гораздо большее. Разрушительнее. Отчаянно-горькое. Но такое прекрасное. Так не должно было быть, но так было. Шастун доверчиво прижимается к мужчине, позволяя своему врагу закрывать себя со спины. Позволяя своему врагу быть рядом и защитить от всех пуль, которые — он клянётся — совсем скоро будут стрелять. — Арс, а как ты меня нашёл? Попов прижимается к Антону ближе, перекидывая руку через талию парня, и скользит губами по оголенному плечу. — Дядя Витя слышал, как Матвиенко обсуждал это с Макаром. — Крутяк, обожаю дядю Витю. Последние минуты спокойствия неумолимо подходят к концу, и Антон всеми силами старается уцепиться за них, задержать время, которое беспощадно продолжает идти. С каждой секундой все становится хуже. Липкий страх царапается где-то изнутри, под кожей. Предчувствие чего-то безжалостного уже дышит им в спину. Арсений закрывает Антона со спины. — Я не отпущу тебя одного, — Антон поднимается с кровати, игнорируя боль в каждой клеточке своего уставшего тела. Арсений смотрит на напряжённую спину парня, борясь с желанием провести пальцами вдоль позвоночника. — Куда не отпустишь? — А куда ты собрался? Арсений закрывает глаза. Дышит через нос, считает до пяти. Он тоже устал. — Матвиенко уже наверняка все понял после того, как Макар не вышел на связь. А поскольку я тоже… пропал, догадаться, кто именно стоит за твоим похищением, не составит большого труда. Антон оборачивает голову назад. Смотрит внимательно и серьёзно, словно пытается до души Попова дотянуться. — И что ты собрался делать дальше? Убьешь его? — Не он главный. — Убьешь главного? — поверхностные вопросы слегка детской формулировки, а взгляд продолжает пытать. — А потом убьешь всех остальных, и мы начнём жизнь с чистого листа, да? Арсений снова закрывает глаза. Снова считает до пяти — раз; два; Антон, прекрати доебываться; три, четыре; я, блять, сам ни черта не знаю; пять. Шастун вдруг начинает смеяться. У Арсения шальная мысль в голове пролетает, что пацан всё-таки не выдержал всех проблем и головой тронулся. — Представил, как к родителям тебя приведу, — объясняет Антон, сквозь смех. — Мам, пап, это Арс. Он типа меня в плену держал, потом спас, потом убил кучу людей, и теперь мы можем быть счастливы, благословите, а? Антон мечтательно улыбался, глядя в окно, словно на пару секунд действительно представил эту картину, а Арсений постарался просто сделать вдох. Он не думал, что это будет так сложно. Просто дышать. Просто понять, что ты собственными руками разрушил все. Загубил отношения с Антоном ещё на начальном этапе, просто не дав вам и шанса. — Антон. Я убил твоего отца. — Что? Прости меня, пожалуйста, прости-прости… — Арс? Он не может выдавить это из себя. — Собирайся, мы поедем к главному кукловоду.

***

Это бывает так: ты влюблён. Сильно, бесповоротно. Так, что внутри тебя пышные бутоны расцветают. Стас смотрит на документы в своих руках. А руки хранят тепло Аниной кожи. И это просто рвёт на куски Ярушина. Его сущность разбегается в разные стороны, словно в желании уничтожить мужчину, стереть с лица земли. Он это все заслуживает. И эти деньги, которые он (не)честным трудом зарабатывал столько лет, — тоже. Он отдавался работе полностью, выжимал себя без остатка. Он убивал и спал спокойно. Его не мучили кошмары. Его мучила Аня, когда приходила во снах. Такая красивая, что хотелось закрыть глаза и умолять ее исчезнуть. Ее улыбка согревала в моменты отчаяния, но сейчас; сейчас, когда он на финишной прямой дела всей своей жизни, — она не согревает. Она сжигает дотла. И Стас знает, что с этим нужно что-то делать. Но он не знает что. Зато судьба, на которую Ярушин уже давно не ставил ставок и не рассчитывал, вдруг снисходит до него, грешника, и помогает. Помощь в виде ещё одного сбрендившего от любви приходит весьма кстати.

***

— Ты серьёзно? Воля улыбается уголком губ и снисходительно смотрит на Попова, игнорируя его вытянутую вперед руку с зажатым револьвером в ней. Дуло глока смотрит ему прямо в лоб, не давая никаких шансов на промах, когда Арсений стоит напротив в паре метров. За его спиной испуганный, но рассерженный пацан. Выглядывает, всматривается в Волю. Тихо ненавидит и готов собственноручно накинуться на мужчину. Но это ни к чему. Потому что Арсений не промажет. Его пули попадут в цель. Взгляд Павла направлен на Антона. Заинтересовано он смотрит на мальчишку, на его расширенные от адреналина зрачки, на залёгшие мешки под глазами, на устало сгорбленную спину. Все в нем превосходно. Павел обожает наблюдать за тем, как люди ломаются под его давлением и гнётом. С его подачи и лёгкой руки. — Ты сомневаешься в правильности, да? — по-доброму интересуется Паша, абсолютно игнорируя ствол, целящийся в него. Антон вздрагивает, Арс тянется к курку. — Ты хочешь остановить его, ты не хочешь видеть чужую смерть, да, Антон? Но при этом ты понимаешь, что другого выбора нет, верно? — Заткнись, — шипит Попов. И ему давно пора выстрелить, но сам он отчего-то внимательно прислушивается к словам Воли, словно тот является заправским гипнотизёром. — И ты прав, Антон, — со всем своим величием продолжает Павел. — Иногда смерть — это единственный выход. Сейчас. Ещё одна секунда — и Попов выстрелит. Но внутри все леденеет от нотки слащавости в голосе Паши. Бывший босс разговаривает с ними так, словно они априори проигравшие. И даже выстрел это не изменит. Возможно, он прав. — Как, например, смерть твоего отца. Я думаю, Арсений тогда сделал это так же безразлично, как и сейч… Арсений быстро спускает курок. Выстрел звучит безжалостно громко, отрывисто. Паша падает на свой дорогущий паркет в своём кабинете, заставленном дорогущей итальянской мебелью. Паша улыбается, он счастлив. Он всегда победитель, и смерть не изменит этого. Потому что на его смерть реагирует словно целая вселенная. Даже часы пропускают пару ударов, словно стесняясь продолжать движение. Словно испугавшись образовавшейся мертвой тишины. Арсению с Антоном бы ноги отсюда делать, пока охрана не прибежала, но они продолжают стоять на месте. Попов боится обернуться назад, ему кажется, у него сердечный приступ случится от одного лишь взгляда, которым его окинет, словно кипятком, застывший пацан. Арс ждёт недоуменного «что он имел в виду?» от Антона. Арс ждёт кучу вопросов от Антона. Но Шастун продолжает молчать, стоя за его спиной. И это молчание просто разрывает барабанные перепонки. Запускает фантомные руки Шастуна внутрь Попова и вытаскивает его сердце оттуда, рвя на куски. Ты не заслуживаешь жить, Попов. — Ты убил моего отца? Арсений вздрагивает от этого терзающего душу спокойствия в голосе. Оборачивается к Антону. Делом всей жизни Арсения становится выдержать этот взгляд Шастуна. Его буквально выворачивает наизнанку от этой хлёсткой волны ненависти и жадного желания перегрызть Попову глотку собственными зубами. А после поинтересоваться: тебе больно? Скажи, сука, тебе хоть немножечко больно? Ответь да — это будет прекрасно. Антон смотрит, словно в рожу бьёт. Словно выхватывает пистолет из рук Попова и стреляет в упор. Бах, бах, сука, бах. Пока не кончится обойма. Попов протягивает ему пистолет, мол, делай, что хочешь. Я готов, я приму, я заслужил. — Хочешь сдохнуть? — рычит Шастун. — Это слишком просто. Ты не заслуживаешь этого. Мой отец этого не заслуживал тоже. — Я уничтожу тебя, Попов. Клянусь. Ни единый мускул на лице Арсения не дрогнул. Даже когда Антон рванул к двери, выбегая наружу, а по ощущениям словно рванула бомба, заложенная внутри Попова. Детонатор сработал внезапно, но мужчина принимает это. Вселенская несправедливость, что от этого взрыва он остался жив. Попов не рассчитывал, не хотел. Но сейчас он соскребёт ошмётки своей души с паркета и продолжит жить. Как раньше, правда, уже не выйдет. Без Антона Арсению и существовать-то не хочется. Без Антона у него и не получится. Вот только пацан выбора не оставил. Как и Попов этого никогда не делал. Это и есть ваша справедливость?

***

В гостиной было тихо. Тишина добивала и без того пошатанную нервную систему. Нож в руках Ярушина блестел на свету своим холодным металлом и острым концом. Красивая расписная рукоять, по которой Яр проводил пальцами. Убийственная красота, которая жаждала крови. — Стас! — Аня взлохмаченная, уставшая, красивая, испуганная, счастливая. В ней столько эмоций, что можно захлебнуться. Ярушин смотрит на неё и запоминает все это, впитывает в себя. — Арсений спас Антона, и, ты не поверишь, он убил Пашу! Представляешь? Это невозможно, боже, это похоже на сон! Сон. Если бы. Стас хочет проснуться. Хочет проснуться, когда поднимается с высокого стула — своего выдуманного трона — и подходит к восхищенной девушке. — Теперь начнётся полицейская проверка, все архивы и документы поднимут, не волнуйся, я все подчистила, мы не при делах останемся. Правда, мы на мели, денег нам совсем не достанется, но да к черту, да? — она говорит и говорит, не замечая взгляда Стаса. — Уедем отсюда? Ведь уедем, Стас? Начнём с чистого листа? Ее восхищение на лице, искренняя улыбка — это то, чего она заслуживала все это время. Ее взгляд в будущее, планы, которые она в кои-то веки хочет выполнять. Справедливости не существует, потому что в ту самую секунду, когда в Хилькевич проснулось желание жить, эту жизнь у неё забирают. Стас хочет проснуться, но сна нет. Это реальность, в которой он загоняет заточенный нож по самую рукоять Ане в бок. Гримаса боли и непонимания на ее лице застывает некрасивой маской. Она открывает рот, пытаясь сделать вдох, но Ярушин проворачивает в ней нож, разрывая артерии и усиливая кровотечение — и ей ничего не остаётся. Кроме как принять свою смерть. Незаслуженную, несправедливую. Справедливости нет. Ярушин подхватывает обмякшее тело и бережно укладывает на ворсовый ковёр. Хотя мертвым все равно падать или нет. Лежать на мягком или нет. Мертвым всё равно. Ярушину всё равно. Он вытирает не запачканные в крови руки о белый платок, который всегда носит с собой, и неспешным шагом выходит из гостиной. Он не вытаскивает нож, оставляя его торчать из тела девушки. На рукоятке ножа сквозь кровь едва ли можно различить золотую гравировку: «С юбилеем, Стас. Твоя Аня.»

***

Всё закончилось. Только эмоциональная мясорубка продолжается уже две недели. В полицейском участке Антон появляется чаще, чем в универе. В кабинете следователя он был чаще, чем на могиле отца. Следователь в очередной раз спрашивает одно и то же. Говорит одно и то же. Пишет в своих бумажках одно и то же. Эта стабильность кажется Антону правильной, нужной. — Матвиенко и Ярушин сбежали заграницу со всеми деньгами компании, пока что нам не удаётся их найти, — говорит мужчина и взгляд на Антона не поднимает. — Арсения Попова мы не нашли, но судя по нашим данным, страну он не покидал, так что… «Вы не волнуйтесь», — так всегда говорит следователь. «Мы всех найдём», — добавляет он. Антон кивает, расписывается в бумажках, жмёт следователю руку, выходит на заснеженную улицу, закуривает. Это простые действия, отточенный механизм, но для Антона они спасительные. Он нуждается в стабильности. Он звонит Диме, просит того зайти вечерком. Дима — лучший. Он отвечает: «Без проблем, Тох, я куплю нам чиваса. Ты там как, норм? Ты держись, друг, я скоро.» Шастун кивает, забывая, что друг его не видит. Отключает, ёжится от холода — Антон теперь ненавидит зиму — и приближается к своей машине. И тогда случается это. Просто тень, выхваченная краем глаза абсолютно случайно. Голубые глаза, которые смотрят на Шаста. Нагло и не скрывая этого. Сука. Прямо возле полицейского участка. Шастун громко хлопает дверью автомобиля, которую только открыл, и быстрым шагом идёт в сторону мужчины. С каждым шагом злости в Антоне все больше, а уверенности все меньше. Он останавливается в паре шагов от Арсения и смотрит тому в глаза. Столько вопросов разрывает его черепную коробку, но сказать их не выходит. А Попов говорить не спешит. Продолжает смотреть с нежностью и тоской. Он не имеет права так смотреть, но Арс всегда нарушал правила. Всегда. Поэтому сейчас он стоит здесь. Прямо возле отделения полиции, где его все разыскивают, и смотрит на Антона, который проклял его на всех языках мира за эти две недели. Шастун проклинал Попова на завтрак, обед и ужин. Перед сном, после сна. Во время разговоров с матерью, во время любого действия. Но было кое-что пострашнее этого. Шастун проклинал и себя тоже. За то, что, не смотря на все то плохое, что произошло, он смел скучать по мужчине. Как он, блять, смел. Антон хотел дать себе по ебалу каждый раз, когда мысли об Арсе проникали в его сознание, и пасть на колени перед портретом отца, слёзно вымаливая за это прощение. — Надеюсь, ты пришёл, чтобы сдаться властям, — говорит Антон, а голос предательски срывается от избытка агрессии. — Я пришёл увидеть тебя, — бархатно стелет Арсений, без намёка на чувство вины. — Увидел? — Попов глупо улыбается, кивая. — А теперь пошёл на хуй отсюда, пока я не передумал и не заорал так, что сюда весь отдел сбежится. — Антон, я хочу поговорить, — наконец серьёзно говорит Арс и отводит взгляд вниз, ёжась от холодного скептицизма в зелёных глазах напротив. — Мне нет оправдания. Моему поступку. Я не имею права даже попытаться попросить у тебя за это прощения, но я хочу, чтобы ты знал… если бы был шанс вернуть все назад — я бы никогда этого не сделал. Антону легче от этого не становится. Он пытается заставить себя схватить Арса за шкирку, как провинившегося котёнка, и дотащить до участка. Он должен, он обязан это сделать. Виновник в смерти его отца должен сидеть за решёткой. Антон — хороший сын. Но сейчас он бездействует и продолжает слушать исповедь Попова, ненавидя всей душой себя и его за это. — Я сделал непозволительно много ошибок. Я не дал нам и шанса быть счастливыми. Арс поднимает голову, и внутри Антона все кричит от этой агонии сожаления в голубых глазах. — Я, правда, полюбил тебя. Лучше бы он выстрелил ему промеж глаз. Честное слово. Лучше бы выстрелил. Антон не находит слов для ответа. — Я последняя тварь и мерзавец, я это знаю, ты это знаешь, но… — Арс роется в кармане своего чёрного пальто и достаёт оттуда скомканную бумажку. — Здесь мой адрес и телефон. Ты можешь прямо сейчас отнести это в полицию, я пойму, а можешь… оставить это себе. А я всегда буду ждать тебя. Он не имел права просить этого, требовать этого. Но он делал. Протянутая к Антону раскрытая ладонь с белой бумажкой выглядит как белый флаг, признание проигрыша и капитуляция. Антон протягивает озябшие пальцы, выхватывая ее из рук мужчины, стараясь не прикасаться к его коже — успешно. И вроде все — им бы разойтись сейчас по разным сторонам и никогда не встречаться. Но какая-то невиданная сила заставляет их одновременно сделать шаг навстречу друг другу, прижимаясь вплотную и дышать в открытые губы, смотреть в распахнутые глаза и вдыхать истинную сущность друг друга. — Я ненавижу тебя больше всего на свете, Арсений. Это первый раз, когда Антон верит в свои слова. Попов тоже верит, но это не мешает ему прижаться к губам Шастуна, чтобы подарить ему горький поцелуй с привкусом неповторимой тоски, сожаления и отчаяния. Это даже не поцелуй — целомудренное касание, которое Шастун позволяет, терпит через силу пару секунд, пока его сердце стучит так сильно, что закладывает уши. Антон отстраняется, позорно проебавшись в самом конце, отталкивает от себя мужчину ладонью, скользнув по его плечу. Как он любил это делать раньше. И дальше — тотальный пиздец. Шастун делает рывок вперёд и утягивает Арса в новый поцелуй. Смотри, как я тебя ненавижу. Чувствуй это, запоминай, пропитывайся этим насквозь. Арс чувствует, прижимает тощее тело к себе, гладит по впалым щекам, волосам, отвечает на поцелуй и пытается шептать что-то сквозь него. Что-то типа: ненавидь меня. Что-то типа: а я буду продолжать любить тебя. Что-то типа: прости меня, прошу. В грудной клетке происходит маленький взрыв, небольшой апокалипсис, и Шастун в последний раз мажет по губам, отстраняясь на вздохе, и отскакивает от мужчины. Тот понимающе кивает, смотрит на зажатую в кулаке Шаста записку, смотрит на Антона. Улыбается. И уходит. В такие моменты главное — не оборачиваться. И это единственное правило, которое Арсений выполнил в своей жизни. Шастун смотрит ему вслед. Шастун чувствует, как горят его губы и ладонь с листком, прожигающим кожу. Смотрит, как удаляется Арсений. Поворачивает голову в сторону участка. Убийца его отца должен сидеть. Антон — хороший сын. Антон ненавидит Арсения. Шастун грустно хмыкает, убирает листок в карман куртки и неспешным шагом направляется в сторону своей машины. Под ногами скрипит снег. Нужно ещё будет заехать в магазин — мама просила купить овощей. А вечером придёт Дима. Они будут пить чивас и играть в приставку. Ночью Антон снова будет ненавидеть Арсения. Он всегда будет, если честно. Но есть такая вещь — как стокгольмский синдром. Неприятная хуйня, из-за которой номер Попова вбит в телефонную книгу, а его адрес — в память. Навсегда, кажется. Стокгольмский синдром — это когда у тебя есть множество причин не любить человека, но ты игнорируешь каждую.

***

Отдать душу в дар Шастуну и подарить ему свободу выбора становится круглосуточной болью для Арсения. Ровно до тех пор, пока однажды знакомый номер не высвечивается на дисплее его мобильника. — Я у тебя за дверью, открой.

///

       «что, если предел — это новые раны и новый для всех нас отчаянный бой, в конечном итоге, с сотней изъянов, но все же с желаньем остаться с тобой?»