дерьмовый социальный эксперимент

Давайте поговорим об Иисусе Христе. Верите ли в спасение? Давайте поговорим о волонтерских организациях. Верите ли в добро? Давайте поговорим о Мироне. Верите ли в то, что кто-то заебаться может больше? Мирон, на самом деле, уже ни во что не верит. Мирон не верит, что из-за сигарет можно умереть от рака легких. Но курит он так, будто это его последняя надежда. Курить он, конечно, может только из-за надежды на смерть — ну такой себе бюджетный вариант неосознанного суицида. Ну, или вы реально думаете, что Мирон может курить, из-за того что ему плохо-ужасно-мерзко? Конечно может. Вообще-то он не верит, что от сигарет становится легче. Вообще-то, он уже ни во что не верит. Все сейчас кажется искривлено-омерзительным. Все. Каждый шорох. Запах. Какую-то блондинку тащат за волосы из клуба. Она визжит как резанная свинья. Мирон продолжает курить, даже не оборачиваясь в их сторону. Мирон верит в то, что не хочет проблем. Они проходят мимо них. У неё синие колени и перемазано в туши и сперме лицо. Она визжит. Это тоже омерзительно. Мирон лишь краем глаза задевает его лицо. Ему можно было бы вести утренники у детей — такое доброе лицо. Такие добрые глаза. Мирон будто посмотрел на Иисуса. Он оборачивается к Мирону, задевает краем глаза. Мирон читает в его глазах: "убивай насилуй тебе всё простят я прощу". Совсем как у Иисуса. Нет, спасибо — думает Мирон и тушит сигарету о стену. — Не думаешь ей помочь? — хрипит Иисус. — Она нуждается в тебе. Мирон вздыхает заёбано, устало поднимая взгляд к небу. Он просто стоит здесь. Просто стоит — ничего не делает и никому не нужен. Почему он с тем же успехом не хотел спросить это у мусорного бочка? Мирон не хочет участвовать в дешевых социальных экспериментах. — Я занят, — говорит Мирон и закуривает опять. Мирон смотрит на её лицо. Она не визжит. В её глазах слишком много криков о помощи и надежды — возможно, это не дешёвый социальный эксперимент. Но Мирон в любом случае занят. — Классный прикид дешевой шлюхи, — говорит Мирон, подмигивая. Иисус заливается смехом и тащит её дальше. Забавный сегодня Хэллоуин выходит. Иисус и дешевая шлюха. Наверняка идёт исповедовать свои грехи, ну или ещё что-то в этом роде. А на Мироне костюм морально убитого. А на Славе, которого он ждет, костюма нет вовсе. Потому что ему костюм не нужен — конченный, больной, ненормальный мудак. Ему ничего не нужно. Урод по природе. Монстр. Вообще-то, чисто объективно, Мирон понимает, что Слава — ну, ничего такой. Рост, плечи, наглый хлеба... ой, то есть улыбка наглая. Слава, вообще, многим нравится. И глаза его блядские (что у Славы только не блядское, Господи). Мирон искренне хочет добавить Славу в черный список, чтобы не видеть, не слышать, не думать. (так же, как Мирона в чс когда-то добавило счастье, любовь и радость от жизни) (да Мирон сам бы себя добавил в чс, чего греха таить) Мирон бы добавил в черный список Славу, свою любовь к нему, блядское ноющее сердце и много чего ещё. Знаете, что такое любить Славу? Это как биться головой об стену. Это как заказать на дом элитную проститутку с пометкой "все включено", а к тебе приезжает сантехник и ебёт гаечным ключом (реальным гаечным ключом, а не тем, о чем бы подумали школьники пубертатного периода). Это как покупать просроченные продукты потому что "ну скидка же ну почему бы и нет". Это ожидаемо-неожидаемое дерьмо. Это Слава. Это пиздец — думает Мирон и, в принципе, оказывается абсолютно прав. Терпеть мальчишек младше себя — это, в принципе, на вкус как медицинский спирт под закусь с сушеным хлебом. Ломко, сухо, противно. Это даже не зависимость, и удовольствия от этого нет — в удовольствие Мирон тоже, в принципе, не верит. Любить мальчика младше себя — это как шутить про приёмных детей, мамок и гаечные ключи. Тупо, заезженно и мерзко. Это, как, собственно, сам Мирон — тупо, заезженно и мерзко. Крик блондинки резанул по ушам. Тупо, заезженно и мерзко. Мирон вообще не помнит тех вещей, в которых ему бы повезло. Но любить мальчика младше себя — это, блять, ебучее комбо. Купидон машет ему ручкой с сахарного облачка, заказывает проституток и говорит: даже тут тебя выебали. Мирону, в принципе, не привыкать. Постоянная сексуальная жизнь у него только в моральном плане — тут он тоже как элитная проститутка. Еби куда хочешь — Мирону уже и дела как-то до этого нет. Слава хрипит на ухо: "замерз?" Замерз. Заебался. Мирон много чего, но лишь качает головой отрицательно. Слава делает вид, что заботливый. Что любящий. Что типа мальчик младше его такой охуенно-прекрасный. Но единственное, что Мирон хочет сказать своему (на самом деле он ничей) распрекрасному принцу, так это: еби куда хочешь, и пиздуй домой. Слава говорит: — Я в говно, если честно. Там тебе и место, — думает Мирон. — Закидывай свою задницу в машину, довезу. Слава улыбается пугающе. Ну, потому что монстр. Ну, потому что по-другому не умеет. Мирон напоминает героев книг Ремарка: убитый, заебанный, думающий о том, что он здесь забыл. Слава вылез из книг Паланика однозначно: все самое мерзкое в нем. Прекрасная компания — будто Господь Бог их писал. Один думает, где напиться, другой о том, где бы убиться. Они останавливаются пять раз. Слава блюет. И опять. И опять. И опять. Мирон закатывает глаза. Он думает, что можно было бы заехать в кювет и они бы умерли вместе. Очень романтично. — Бля, я все-таки так тебя люблю, — пьяно умозаключает Слава, когда полощет рот чистой водой. — Не, ну в смысле реально. Мирон закатывает глаза. "Да-да, конечно". В любовь Славы Мирон, вообще-то, тоже не верит — но это не так страшно, как не верить в то, что когда-нибудь он проснется без боли меж ребер. Слава лезет целовать, обнимает за талию, а потом все-таки пристёгивает себя ремнем безопасности. Мирон лишь нервно стучит пальцем по рулю. Ялюблютебя, — в ушах настырным лаем. Мирон морщится. Ятожелюблютебя, — в горле несказанным словом. Голос Славы — псиный лай. Опасный. Заставляющий податься назад. Зарычать в ответ. Но Мирону хватает сил, чтобы просто стучать пальцем по рулю. Честно говоря, Мирон сам не знает, куда он лезет со своими чувствами и мыслями. Слава просто любит его как удобный девайс. Ничего более. Потом Слава целует опять, утыкается холодным носом в шею, ластится. Сильный такой, высокий, рослый — и ластится как псина. Елозит языком по шее, целует влажно, крепко держит руками-взглядом-дыханием. Целоваться со Славой — как двойное проникновение. Больно, неприятно, хочется блевануть, омерзительно, а потом сам подмахиваешь, стонешь и просишь "ещё". Поэтому Мирон сам хватается пальцами за ворот свитшота. На Мироне костюм морально уставшего. На Славе — голодной псины. Ну такая себе из них парочка. Морально уставшим не до любви к голодным псинам. Голодным псинам только до того, где бы пожрать. Но Слава целует, как в последний раз. Но Слава, возможно, любит. Мирон смотрит в его глаза. Слава целует в скулу, а потом пьяно вываливается из машины. Слава, возможно, пойдет подцепит какую-нибудь девочку и трахнет её без презерватива. А Мирон поедет домой, уткнется в подушку и завоет так, будто ему ребро печень проткнуло. Любовь — дело житейское. Тут любят тебя, тут любишь ты. Любовь — это как два аккорда на гитаре. Дело пяти секунд. Мирон выдыхает. Купидон шепчет на ухо: даже тут, хороший мой, тебя выебали. Мирон — это дерьмовый социальный эксперимент. В котором его тоже, кстати, выебали.