Береги эту петлю, сынок

Женщина пришла к Дому сквозь жестокий дождь. Её резкое бледное лицо было так красиво, что это казалось неприятным. Женщина продиралась сквозь хлещущие струи, как авантюрист сквозь джунгли, шагая с такой решительностью, словно намеревалась расколоть каблуками асфальт. Ветер назойливой собакой набрасывался то с одной, то с другой стороны, но элегантная фигурка в чёрном плаще не пошатнулась ни разу. Несколько раз она оборачивалась, словно чуя погоню, потом сорвавшийся со шляпки небольшой водопад попал ей за шиворот, но добился этим лишь того, что осанка женщины сделалась ещё непоколебимее. Со шляпкой незнакомка рассталась на крыльце и оказалась жгучей, как холод космоса, брюнеткой. Свёрток, который она тревожно прятала под плащом, забормотал, завозился и исторг детскую ногу — смуглую, босую и грязную. Ничуть не смущаясь, женщина отворила дверь и уверенно, словно успела натвердо заучить маршрут, направилась к кабинету директора. Всего-то три четверти года — и ты уже чужая среди своих. Три четверти года, начавшиеся со счастья, которое вопреки всем усилиям прорывалось из-под маски безупречности, и закончившиеся шоком. Она не была готова… никто не был. Быть первой в истории имбриной, чей сын хотя бы отчасти унаследовал способности матери — честь сомнительная, а ноша непосильная. Не первая непосильная ноша, которую ей довелось вытянуть на хрупких птичьих плечах, но от этого не легче. Соплеменницам, сочувственно ахающим за чаем, хватала ума ничего больше не говорить. Она знала, что вертелось у всех на языке: страх. Петли в присутствии мальчика что только не вытворяли — это демаскировало. Её детям было и невдомёк, что по милости сына Птицы они рисковали в любой момент вывалиться в беспощадное будущее, на милость пустотам, но имбрины видели и тряслись от страха. Разумеется, без конца так продолжаться не могло. В более суровые времена хозяйки петель могли запросто приговорить мальчика к смерти — скрепя сердце, сквозь слёзы, убеждая себя, что спасают многих ценой одного; и хотя его мать знала, что те времена давно позади, тревога всё равно заставляла её точёные ладони то и дело вспотеть. Теперь она решилась. Обитатели Дома потом расходились во мнениях, сколько времени красавица провела в кабинете перед тем, как вновь появиться на пороге и ошарашить услужливо расшаркивающегося директора таким тяжёлым взглядом, что показалось, будто это он, а не она, только что явился из-под ледяного дождя. Пацанёнок лет четырёх вис на её руке, точно мартышка, и болтал ногами — смуглыми, босыми и грязными. — Мы ещё увидимся, мама? — тихо-тихо спрашивал он потом, ёрзая на её коленях. Решить, чего ему хочется больше: то ли смотреть ей в глаза и единственному из смертных видеть в них нежность, а не жёсткую решительность, то ли шептать на ухо в бесплодной попытке надышаться её теплом — мальчик был не в силах. Он хотел всего и сразу. — Непременно, мой маленький. Не знаю, когда. — Много-много лет спустя? — серьёзно надулся сын, шумно сглотнул сопли и ухватил за пятки непослушные ноги. Точно так же он хватал за ноги товарищей по тому, другому дому, что остался за тридевять земель. Орал и вырывался, точно загнанная в угол крыса, когда его пытались собрать в дорогу, прятался по пыльным углам, но в конце концов смирился, и куда холоднее, чем от дождя, матери было от боязни, что именно этим она — это она-то! — могла окончательно его сломать. — Много-много лет спустя, — она взъерошила его вихры и коснулась безупречными губами чумазого лба, а потом ещё серьёзней пообещала. — Точно в этот самый день. Мальчишка недоуменно моргнул глазёнками — а потом понял и запрыгал, заливаясь счастливым смехом. Мать сжала губы в тонкую нитку, меча суровые молнии из безукоризненно подведённых глаз, и сын захохотал ещё громче, как наяву слыша непроизнесённые назидательные слова и зная, что в этот момент она просто не может, неспособна сердиться всерьёз. — Береги эту петлю, сынок, — и резкие черты действительно смягчила улыбка. — Этот Дом стоит в очень необычном месте, и она не развяжется ещё долго. Обновить сумеешь? Мальчишка важно кивнул и надулся от гордости. Мать признала его большим и ответственным, он будет делать такую же работу, как она! — И мне будет тут так же уютно, как на острове? — Вряд ли, — честно призналась мать, но её объятия были слишком родными, чтобы возмущаться. — Я так многому не успела тебя научить… — Как превращаться в птицу! И планировать день по минутам! И заботиться даже о тех, кого не любишь! — И любить даже тех, кого терпеть не можешь, — бесстрастно поправила она. — Но ты ведь хочешь, чтобы стало получаться? — Это — хочу! — мальчик скрестил на груди костлявые ручонки, давая понять, что первые две науки в него не затолкаешь и трактором. — Значит, получится, мой маленький Хозяин Времени, — снова поцеловала его мать, не менее чётко давая понять, что иных вариантов и не было. — Я ещё по дороге рассказала тебе всё. Ах нет, постой, забыла самое последнее: не давай им скучать. И ребятам, и взрослым. — Хорошо, мам! И её тепло всё ещё щекотало неумытую мордашку, когда какой-то Паук прибежал закрывать окно, распахнутое порывом ветра. Потом он унёс мальчика в комнату, а тот глядел назад, где молнии, похожие на золотые кресты над церквами, плясали среди Расчёсок, и прятал на груди жемчужный браслет, трубку и несколько соколиных перьев. Потом, свернувшись калачиком носом к стенке, он прижимал эти сокровища к груди, размазывал слёзы по светло улыбающемуся лицу и повторял: «Я не дам им заскучать, мама». До первого взрыва, вывернувшего гидроударом наизнанку сортиры Дома, оставалось тринадцать дней.