Aurora

      На самом деле Чонгук не понимает суеты и паники вокруг. Карие глаза через окно осматривают полнейший хаос на улице, а длинные пальцы ловко открывают банку пива. Которое он взял в ближайшем к дому магазине. И его никто не остановил.       Естественно его никто не остановил. Всем плевать. Теперь.       —… по подсчётам ученых, до конца света осталось шесть часов, — монотонно говорит женский голос, и парень искреннее задаётся вопросом: «Зачем она сидит там?». Нужды в зарплате уже нет, людям плевать на новости, все сходят с ума. Скорее всего, ведущая просто не знает, чем заняться в эти часы своей жизни. Как, собственно, и Чонгук.       Сеул превратился в одну большую свалку. И весь мир, впрочем, тоже.       Некоторые по каким-то причинам кричат и впадают в панику, не сдерживая слёз. Другие проводят последние часы со своими близкими. А третьи (любимый тип людей Чонгука) прячутся в бункеры. Конечно, бункеры подготовлены для элиты, высшего класса, но Чону от этого смешно. Потому что как какая-то железка с припасами может спасти от огромного астероида, что летит прямо на Землю?       Даже если особенные выживут (в чём Чонгук очень сильно сомневается), разве они не попадут в собственную ловушку? Возможно, когда-то они или их дети выйдут из укрытий и обнаружат опустошённые земли. Возможно, воды не будет. Или даже кислорода. Каково это — начинать всё сначала? Чонгук бы не хотел быть этим человеком.       Первый раз его посетила мысль о прогулке, ещё когда он впервые услышал: «До конца света осталось меньше двадцати четырёх часов». Сейчас парень снова думает об этом, когда в ушах стоят стоны соседей через стенку. Прощальный секс. Как романтично. Чонгук ухмыляется и выходит из квартиры без ничего, только с бутылкой алкогольного напитка в руках и телефоном, чтобы отсчитывать время до своей кончины. А что ему ещё нужно?       В это время он видел сотни матерей, которые прижимали к себе своих детей, поглаживая их по голове, столько же стариков, что грустно улыбались и вытирали слёзы с уголков глаз, видимо, предаваясь воспоминаниям о своей действительно долгой жизни. Также были такие кадры, которые вычищали прилавки магазинов и закрывались в своих домах, будто это может спасти их.       Чонгук иногда задавал себе вопрос: «Что он будет делать, когда наступят последние часы в его жизни?», и каждый раз ответ был разным. Но на самом деле Чон не предполагал, что будет блуждать по опустевшему парку с бутылкой в руках и неприятным ощущением в желудке.       Наверное, он бы провёл свои последние минуты с родителями, будь они живы. А так ему приходится искать общения и успокоения у птичек и белочек в парке, которые, чувствуя грядущую опасность, скрылись в листьях деревьев.       Пиво такое мерзкое на вкус, потому что горячее. На улице стоит неимоверная жара, которой в Корее не было, наверное, никогда. И, кажется, люди сгорят быстрее, чем астероид доберётся к планете.       Парень морщится, когда видит перевёрнутые мусорные баки и мусор на аллеях. На самом деле, некоторые районы Сеула и до этого момента нельзя было назвать чистыми, но это… Это уже слишком.       — Когда я наблюдаю за этим хаосом и грязью, мне кажется, что человечество заслужило быть уничтоженным, — тихий, спокойный голос раздаётся в парочке шагов от Чонгука. Чон оборачивается к парню. Тот стоит по пояс обнажённым, в одних летних шортах, и смотрит на него. — Что? Всем уже плевать, а мне очень жарко, — улыбается он немного смущённо.       Чонгук делает то же в ответ. Действительно.       — Смотри не доведи состояние своей кожи до хрустящей корочки, — хмыкает он, смотря на влажную грудь и слегка покрасневшие плечи.       — Именно поэтому я и пришёл сюда, — пожимает плечами незнакомец, не переставая лучисто улыбаться. Это странно. Быть на позитиве, когда буквально через пару часов отдашь душу Богу. — Мою квартиру обокрали буквально пару часов назад, — качает он головой. — Вынесли всё, начиная одеждой и заканчивая техникой. Зачем? Сам не знаю. Люди странные.       «А ты нет?» — хочет спросить Чонгук, но молчит. Может быть, боится испортить момент. Но разве нужно вообще чего-то бояться в день конца света? Это глупо. Он глупый. Всё ещё остаётся человеком, который беспокоится о чужих чувствах, когда этого можно уже и не делать. Когда остальные говорят, что хотят, творят, что хотят, потому что знают — им за это ничего не будет. (Или, возможно, это остальные глупые?)       — Знаешь то озеро неподалёку, возле которого ещё стоит знак «Плавать строго запрещено!»? — спрашивает парень, подходя немного ближе, засовывая одну руку в карман, и выглядит таким расслабленным и спокойным, что Чонгуку становится не по себе. Не то чтобы у него всё сжимается внутри от страха и чувства неизбежности, но даже в нём присутствует лёгкая тревога и волнение.       — Знаю. А что, хочешь поплавать? — ухмыляется Чонгук, приподнимая бровь.       — В точку, — подмигивает юноша и поворачивается, начиная идти в сторону озера. Кажется, он уверен, что тот пойдёт за ним. И оказывается прав: Чонгук действительно делает это.

***

      — Слава Богу, люди не добрались до воды, — счастливо вздыхает парень, когда почти видит своё отражение в озере. Он снимает шорты и кладёт их на зелёную траву, а затем направляется к водоёму.       — Не боишься, что я украду у тебя последние шорты? — серьёзно спрашивает Чонгук, великолепно скрывая нотки веселья в голосе. Ему бы пойти в актёры. Но он открыл свой талант слишком поздно. Даже очень.       — Я могу сходить в магазин и спокойно взять новые, — отвечает парнишка и пальцами ног проводит по глади воды. — Ого, прямо как молоко.       Чонгук плюхается под деревом, на котором даже листья не шевелятся, так как ветра нет, и прикрывает глаза.       — Так… Почему ты не с родителями, друзьями или любовью всей своей жизни? — через пару минут спрашивает незнакомец, расслаблено плавая на спине.       — Может, потому что у меня нет родителей, друзей и любви всей моей жизни? — говорит Чон, приподнимая бровь, и только сейчас до него доходит, какой же он жалкий. У него нет никого. Родители умерли пару лет назад, так называемые друзья проводят время со своими близкими, а его любовь… А её нет.       — Конец света на самом деле показал, есть ли у нас в жизни люди, которым мы по-настоящему нужны. Если ты сейчас один, значит никому не нужен, — говорит парень так легко, будто о чём-то повседневном, а не таком трагичном и болезненном. — Прямо как я.       Чонгук резко выдыхает. Этот парень умеет говорить верные, но колкие вещи. Такие, которые вырывают сердце из груди, оставляя зияющую дыру.       — Но мы-то сейчас не одни, — вымученно усмехается Чонгук.       Юнец останавливается и касается ногами дна, поворачиваясь лицом к нему.       — Точно.       Спустя пару минут он выходит из воды, а ещё через полчаса они представляются друг другу.       — Мои родители в Пусане, — рассказывает Чимин, лёжа возле Чонгука и подпирая голову рукой. — Но я не могу позвонить им. Телефон украли, а те, что в будках, не работают из-за температуры. Да и вообще, вся техника барахлит. Земля сходит с ума, она уже умирает, даже не дождавшись Аврору.       — Ты не пробовал попросить кого-нибудь дать позвонить? — спрашивает он Пака, закатывая глаза, когда слышит о телефонных будках. Господи, они всё ещё существуют?       — Нет, все выглядят слишком суетливыми и занятыми собой и своими близкими, так что я просто даже не пытался, — пожимает он плечами, и в груди у Чонгука тянет от сочувствия к этому человеку.       — Вот, звони, — Чонгук бросает в Чимина свой телефон, и тот плюхается на подтянутую грудь.       Чимин улыбается краешками губ и благодарно кивает. Он набирает номер и начинает говорить прямо перед ним, не отходя в сторону.       — Мам, это я, — слышит Чонгук и на мгновение задерживает дыхание — голос Чимина такой волнительный и грустный, и это просто слишком для него. Лучше бы он отошёл в сторону для разговора. — Со мной всё хорошо, я просто… — он прочищает горло, потому что ком застрял в нём. Неприятно. — Я просто звоню попрощаться? — больше спрашивает Пак, чем утверждает, и Чонгук закрывает рукой глаза. В голову, как назло, лезут воспоминания о собственных родных, которые покоятся в могиле.       Возможно, он как примерный сын должен был пойти с цветами на кладбище, чтобы попрощаться с ними в этот раз уже навсегда, но знает, что если сделает это, то просто расклеится и проведёт остаток своей жизни возле могил, плача, как трёхлетний ребёнок.       — Чёрт… Связь очень плохая… Я не слышу тебя, мам, — бормочет Чимин, тяжело дыша. Ему сложно сдержать слёзы. Но он всё же делает это. — Я всё-таки вчера сдал тот проект, между прочим, на девяносто восемь баллов, так что… Я не такой безнадёжный, как могло казаться раньше, — нервно смеётся Чимин. Его голос меняется. Становится немного ниже и более хриплым. Чонгуку больно из-за этого.       Он смутно слышит какое-то высокое бормотание и резкие всхлипы через динамик и просит себя не раскисать. Но как можно держать себя в руках, если буквально в метре от него парень прощается со своей семьёй? Не то чтобы он за сегодня не видел подобных ситуаций, но просто… Это всё равно болезненно.       — Я знаю, знаю… Вы считаете меня самым лучшим… Боже, не плачь, мам… Просто представь, что я сейчас с вами, и перестань плакать, я не хочу запомнить твой голос в последний раз таким слабым и дрожащим, — просит Чимин, прикусывая щеку с внутренней стороны. —… Я знаю, я тоже люблю вас, — он улыбается, а затем непонимающе смотрит на экран. Связь окончательно пропала. Техника скоро совсем перестанет работать. Люди впадут в панику. И тогда начнётся настоящий ад.       — Ну вот, я так и знал, что этим всё закончится, — говорит Чимин, шмыгая носом, и наверняка чувствует себя неловко перед ним.       — Всё хорошо, это нормальная реакция.       Парень нажимает на боковую кнопку и смотрит на время.       — Осталось четыре часа. Чем займёмся, Чонгук-а? — спрашивает Чимин, явно не настроенный, чтобы дожить оставшееся время в рыданиях и соплях. Самое интересное, что многие так и делают. Но, видимо, они с Чимином не многие.

***

      — Ладно, должен признать, я выгляжу довольно сексуально с выбеленными волосами, — нехотя признаётся Чимин, рассматривая себя в зеркале. Чонгук довольно ухмыляется и вытирает мокрые руки о жёлтое полотенце.       — Я же говорил.       — Я достойно встречу Аврору, — усмехается Пак.       — Не думаю, что астероиду, который собирается уничтожить нас, есть дело до твоего нового цвета волос, — хмыкает Чон и несильно дёргает пару белых прядей пальцами.

***

      — Как думаешь, мы правильно поступили, что потратили два часа из трёх на фильм? — спрашивает Чонгук, всё ещё не отрывая взгляда от чёрного экрана.       — Возможно, для кого-то это будет глупостью, но этот фильм определённо стоит того, — хмыкает Чимин и встаёт с кресла, оглядывая полуразрушенный зал. — Но большинство тоже не совсем с умом используют оставшееся время. Например, мой сосед отчаянно пытается создать убежище в подвале, вместо того чтобы провести время с двумя дочерьми. Наверняка в последние минуты жизни до него дойдёт, что его «убежище» бесполезное, но время промотать назад нельзя.       — Люди просто отчаялись, пытаются схватиться за соломинку, — пожимает плечами Чонгук и выходит вслед за Чимином.       — Соломинку? Но её ведь на самом деле не существует, это лишь иллюзия, которую придумал человеческий мозг при осознании неизбежной смерти.

***

      — Мы должны поспешить, Чонгук-а, — взволновано бормочет Чимин и почти срывается на бег. Чонгук лишь, улыбаясь, смотрит на паникующего Пака и качает головой. Боже, этот человек принёс ему столько эмоций за эти часы после знакомства, сколько не приносили десятки друзей за всю его жизнь.       — Мы успеем, не переживай так.       — До конца света осталось всего ничего, его могут уже забрать. Что мы тогда будем делать? — говорит юноша и врывается в полуразрушенный магазин, сразу направляясь к морозильным камерам.       — Ничего, — спокойно отвечает Чонгук, забавляясь из-за этой суеты. Это мило. Слишком мило.       — Ничего? Ты смеёшься? — возмущается Чимин и открывает камеры. — Я не могу поверить, что ты собрался спокойно умереть, не попробовав все вкусы пломбира. Сейчас я принесу ложку, — ворчит он и тыкает в него пальцем, приказывая оставаться на месте. Да куда бы он ушёл без Чимина?       Чонгук подходит к камерам, которые, видимо, уже не работают, потому что мороженое растаяло.       — Фисташковое пробовал? — спрашивает Пак, когда возвращается с ложкой для Чонгука.       — Конечно.       — Я тебе не верю. Значит, попробуешь ещё раз.

***

      — Я ненавижу тебя, Чимин, — говорит запыхавшийся Чонгук.       — Да откуда я знал, что лифт разрушен? — бормочет тот, с трудом переставляя ноги. — Я думал, что будет романтично встретить Аврору на крыше здания.       — Чёрт, мы не должны были ходить на тот фильм, он на тебя плохо повлиял, — хмыкает Чон. — Привал, — выдыхает он и плюхается прямо на холодный пол, прислоняясь затылком к стене.       — Привал был три этажа назад, Чонгук, пойдём дальше, ещё чуть-чуть осталось, — говорит Чимин, недовольно складывая руки на груди. Но по его внешнему виду можно сказать — он устал не меньше. Разница между ними лишь в блеске глаз старшего, который уж очень сильно загорелся идеей.       Чонгук недовольно сопит себе под нос, но упрямо встаёт на ноги и пытается ускориться, желая поскорее добраться и просто уже спокойно дождаться смерти.       Когда горячий воздух бьёт прямо в лицо, Чонгук не может поверить своему счастью.       — Ха, теперь я точно уверен, что Ада не существует, — говорит парень, улыбаясь своим мыслям, и прикасается голой ступнёй к металлочерепице, а затем сразу же забирает ногу, всовывая её обратно в обувь.       — Хочешь поджариться раньше всех этих людей? — спрашивает Чонгук и не выдерживает тоже: белая футболка скинута и безжалостно отброшена куда-то в сторону. Он чувствует капельки пота на спине и груди, а также взгляд Чимина на своей коже. Температура на улице адская, но она не сравнится с этим взором.       Чонгук не глуп. Он знает, что происходит. Знал, ещё когда впервые увидел этого невысокого парня. И Чимин тоже понимает, он уверен. Что послужило толчком этой химии между ними? Съедающее чувство одиночества? Мерзкое ощущение неизбежной смерти? Или просто потому, что так надо было?       Он снова смотрит на Чимина и осознаёт — так надо было.       Если бы не Аврора и вся эта суматоха, они бы всё равно встретились. Просто в этот раз всё по-другому. У них нет жизни впереди, чтобы узнавать друг друга, нет достаточно времени, чтобы понять раз и навсегда — да, это именно он, тот, кто мне нужен.       — Садись, — предлагает Пак и плюхается на крышу здания.       — Если температура поднимется ещё чуть-чуть, пожаров точно не избежать, — говорит младший и садится рядом с Чимином. В груди ноет, хотя Чон продолжает убеждать себя, что всё прекрасно, несмотря на происходящее.       — Уже всё равно.       Они поднимают взгляд на небо, и яркий кроваво-красный закат их почти ослепляет. Уже нет той ведущей, которая регулярно сообщает, сколько времени осталось до гибели планеты, но им это и не нужно — они сами чувствуют. Осталось буквально пару минут.       — Есть то, о чём ты жалеешь? — спрашивает Чонгук, когда понимает, что воздух постепенно сгущается. Смерть буквально дышит им в спины.       Чимин молчит несколько секунд в раздумьях, а затем кивает в согласии.       — Да, — вздыхает он. — Жалею, что не взял то мороженое с собой.       Чонгук закатывает глаза.       — Смешно, — монотонно отвечает он. Пак, видимо, мастак в порче искренних моментов. Не то чтобы Чонгук хотел, чтобы он открыл ему своё сердце, свою душу, просто… Обычно в фильмах так и делают. Но, видимо, в реальности оказывается всё намного проще.       — Я, конечно, жалею, что сейчас не со своими родителями, но… С тобой тоже неплохо, — улыбается Чимин, и Чонгук чуть снова не теряет зрение, только на этот раз уже от яркости улыбки старшего.       — Со мной не просто неплохо, со мной офигенно, — ухмыляется он и знает, что сейчас от него так и прёт самодовольством.       Чимин фыркает, но молчит. Молчание — знак согласия, решает про себя Чонгук и не убирает довольное выражение лица.       Как бы они ни старались оставаться спокойными и довольно равнодушными в этой ситуации, их сердца пропускают удар, когда они замечают что-то сверкающее в небе, которое с каждой секундой приближается к ним всё ближе.       Чонгуку не хватает воздуха. Чем ближе астероид — тем больше давление.       Десять.       До них доносятся крики. Кажется, их внутренние часы не подводят, и конец света действительно наступит через несколько секунд.       Девять.       — Если бы я знал, что настанет конец света, я бы не парился целую неделю над проектом, — бормочет Чимин и вздыхает, не прекращая наблюдать за Авророй.       Никто не может отвести от неё взгляд. Мчащийся астероид одновременно прекрасный и пугающий. Чонгук клянётся, что никогда не видел ничего прекрасней, чем это зрелище. Почему всё чудесное убивает?       Восемь.       — Сейчас всё, что мы сделали за всю нашу жизнь, оказывается бессмысленным и ненужным, — хмыкает Чон. Они прикасаются плечами и чуть не сгорают — их тела слишком горячие.       Семь.       — Как думаешь, есть ли жизнь после смерти? — спрашивает Чимин задумчиво, и Чонгук начинает смеяться. Он поворачивается к Паку, смотря на его выточенный, будто из мрамора, профиль и окрашенные волосы, и отвечает, подмигивая:       — Сейчас узнаем.       Шесть.       — Что, если нет? — Чимин хмурится, закусывая губу, и поворачивается к Чонгуку.       — Тогда мы точно должны успеть ещё кое-что сделать, — шепчет Чон, и он клянётся, что в любой другой ситуации не сказал бы этого, а уж тем более не наклонился к другому человеку, пробуя на вкус чужие губы.       Пять.       Крики людей слишком громкие, ветер слишком горячий и сильный, губы Чимина такие мягкие и пухлые.       Возможно, они двое не настолько отбитые. Чонгук уверен, есть люди, которые сейчас делают более безумные поступки в последние секунды жизни. Но если этот момент не столь особенный в масштабах Вселенной, то в личной Вселенной Чона — самый-самый.       Четыре.       Они не будут прерываться, чтобы посмотреть, как Аврора убьёт их. Умереть во время поцелуя более романтично, чем пялиться в это время на астероид. Даже если слишком жарко, даже если сердце колотится, как у испуганного кролика.       Три. Два.       «Этот момент определённо стоит жизни», — последняя мысль в голове Чона перед тем, как они умирают.       Один.       Планеты Земля больше не существует.