Ржавые цепи

Сидит на ступеньках, поджав ноги к груди, головой прислонившись о холодную стену; наблюдает, как за окном метеоритным дождём проносятся снежные комья – буран продолжает творить непогоду. Дампир устала, желает поскорее вернуться домой и сбежать отсюда и забыть: это место, вампиров и… особенно людей. Всё это стереть из памяти, оставить позади. Уйти и никогда не возвращаться, жить самой по себе; полукровка губы кусает, вспоминая отрывки из прошлого, вызванные чёрной кровью демона. Было больно – теперь уже всё равно. Она слышит шаги; знает, кто это, от того голову не поворачивает, не улыбается привычно тепло, а просто сидит, наблюдая, как мороз рисует на стекле причудливые узоры. Немец мостится рядом; дампир чувствует на себе его взгляд и даже не отворачивается; ощущает себя не сильным чем человек, а просто безвольной куклой, у которой всю душу выпили, всю жизнь вытащили. - Я хочу поговорить, - молвит шёпотом, но Рейн не реагирует; она смотрит на буран, что царствует вне замка, что царствует у неё внутри. – Ты должна знать. Я… Fräulein, я совершил слишком много ошибок. Я хочу быть откровенен только с тобой. Дампир слушает, а он рассказывает: о том, что всё изначально было постановкой, что он знал, что её рано или поздно убьют, и он сам станет её палачом; как договорился с братом о том, что будет играть с ней на публику галантным кавалером, а за спиной думать, как втиснуться в доверие. Зигмунд говорит, что знает, что он никогда не был ничьим сиамским близнецом – он и Симон родились нормальными, но ради науки они пожертвовали своими руками; за глаз же ему ответила доктор Менгеле. Он делится, что он знал о покушении на Спокхаус, что Бримстоун никогда не существовал, и что после получения сердца Белиара должен был уничтожить полукровку и доставить артефакт Симону, чтобы тот дал ему возможность уйти – Кригер никогда не хотел участвовать в политической войне. Но всё изменилось тогда, когда она ушла в лабиринт под Аргентинской базой. Зигмунд признаётся ей, что он нашёл документы на всех членов Спокхаус и теперь с ужасом вспоминает те изувеченные лица, запечатлённые в архивных фотографиях. Он не думал, что всё зайдёт настолько далеко; ему, как и ей, всё это время врали. А потом немец узнал об истинных мотивах брата… Кригер перешёл на сторону врага, сливал информацию о работе G.G.G., чтобы в один день ударить исподтишка. Он такая же жертва, как и она. Кригер вздыхает: Рейн - единственная, кого он мог назвать бы своим другом. Единственная, кто знает его настоящую историю. Когда рассказ заканчивается, он отсаживается чуть дальше, чувствуя, как напряжение между ними нарастает. Она не реагирует на его слова; Зигмунд понимает: не приняла, не простила. Что же, он пытался. Немец порывается встать, но дампир внезапно тянется рукой во внутренний карман своего пальто и, сжав кулак, вытаскивает что-то, показывая ему: ладонь раскрывается, и в ней лежит маленькая медная лошадка. Зигмунд пятится: она сохранила его подарок. - Помнишь, когда мы впервые встретились, - говорит дампир, но не смотрит на него, - ты спросил: как моё имя? Немец подвигается чуть ближе. - Я тогда солгала. Моё настоящее имя – Мэри. Это имя дала мне моя мать. Полукровка сжимает кулак. - Я его ненавижу. Зигмунд аккуратно накрывает ладонью её руку; она не отталкивает, но смотрит на него так, что его пронизывает до самого позвоночника. Немец шепчет: - Спасибо, Рейн. - Теперь мы квиты. Зигмунд осторожно обнимает дампира, утыкаясь носом в её волосы; её слова приносят облегчение. Наконец, они честны друг перед другом.