По рассыпанным зёрнышкам треснувшего граната

Древний храм на холме превратился в уютный дом. Я спускаюсь по лестнице в город – купить гранаты. Красный цвет – говорящий, сошедший с гравюр Эдо́: кровь, дарящая жизнь, не потребует жуткой платы в виде жизни чужой или сердца, или души… Молодым демиургам подобный расклад приятен. Персефоново племя привыкло везде спешить – слишком коротко время разомкнутости объятий персонального ада. Немыслимо так гореть в лисьем пламени глаз, чароита любого краше. Древний храм на холме бережёт небольшой гарем расторопных ёка́ев – моих добровольных стражей. Не любовников, нет. Не настала ещё пора… Пусть ловлю каждый вздох над узором льняной юкаты, пусть ловлю каждый взгляд, охраняющий до утра. Я спускаюсь по лестнице в город – купить гранаты. (Красный – белому дзи́нко). И запахи хризантем послевкусием горьким толкаются прямо в нёбо. (Красный – белому полозу). В технике суми-э тушью плещутся люди и рынок, и ветви клёна. Человеческий мир непривычней из года в год – крепче рисовых вин, завлекает в родное лоно. Только… сколько ни прячься, меня всё равно найдёт вездесущая магия данного лису слова. Лёгкой поступью – шаг, и кружи́т в синбуё листва, над горячим источником пар соалоном ткётся. Через всю каллиграфию скупщиков, зазывал и бродячих торговцев яшмово травит солнце предоктябрьским золотом кожу сухой земли – и, похоже, земля не желает расстаться с небом. Мне хотелось бы здесь, обезличенной, у витрин раствориться в пейзаже. Но будто искусный слепок с механической куклы, я двигаюсь, чуть дыша. Нарисованный город выталкивает обратно: «Возвращайся к хранителям, юная госпожа, по рассыпанным зёрнышкам треснувшего граната». Зазвенит колокольчик и скрипнет дощатый пол – я вернусь точно к ужину. Тени мелькнут за дверью. «Ты пришла?» – очень тихо. «Пришла», – утомлённый стон. Лис в ответ улыбнётся, а змей обовьёт колени.