Игра

Толпы людей. Смех. Радостные крики. Яркие краски. Умопомрачительные фасоны одежды. Ночь, украшенная огнями тысяч фонарей, и оставшаяся при этом ночью, все путающей, изменяющей и бесшабашной ночью. Все так зыбко, изменчиво, перепутано. Вот черт танцует с ангелом под безумную музыку, в которой нельзя уловить ни ритма, ни мелодии. Вот рыцарь в сверкающих доспехах галантно целует чешуйчатую лапу дракона. А невдалеке от них инквизитор в черной мантии беседует с растрепанной ведьмой. Говорите, такого не бывает? Бывает, если это венецианский карнавал. Здесь все возможно. Здесь маску не отличить от живого лица. Здесь иллюзия и реальность сплелись в объятиях, как любовники. И вымысел здесь ведет правду под руку. И они вместе весело смеются над безумием, захватившим город. Маскарад в Венеции. Притворство. Обман. Игра. Игра, в которую играет, кажется, весь мир. Игра, в которой нельзя проиграть. Просто игра. Как и вся жизнь. С громкими хлопками в небе вспыхнули разноцветные фейерверки. Люди ответили им радостными криками, приветствовали их, как полноправных участников маскарада. Ведь фейерверки, как и люди, притворялись, притворялись звездами. Высокий мужчина в черном вышитом серебром костюме и простой черной полумаске засмеялся вместе со всеми. Ночь только начиналась. Впереди было много веселья, много удовольствий. И самое главное из них — удовольствие слиться с толпой, хоть на несколько часов стать одним из, а не единственным из. Граф Николай Михайлович Спицын, Хранитель Черной Книги, приехал в Венецию отдыхать. Граф шел по городу, наслаждаясь свободой. Все-таки Венеция — необычный город. Идешь по улице, и кажется, будто под ногами прочная мостовая, а под ней толща земли. А на самом деле под тонким настилом вода, такая же зыбкая и неверная, как этот город, как эта ночь. Что-то белое мелькнуло рядом. Граф невольно обернулся, по-особому перехватив трость. Красавица в белом платье и белой маске послала ему воздушный поцелуй. Граф поклонился в ответ и рассмеялся своей подозрительности. Это Венеция, а не Москва. Здесь не нужно быть осторожным, потому что здесь нет ни чудов, ни людов, ни навов. А если и есть, то не в тех количествах. И уж, конечно, здесь вряд ли находится Сантьяга. Комиссар редко покидает Тайный город. Ему и в Москве забот и развлечений хватает. Спицын улыбнулся, вспомнив одного из иерархов Темного Двора. С ним приятно иметь дело. Сантьяга — достойный соперник в игре под названием жизнь. Только жаль, что играть на одной доске они будут не долго. Граф уйдет раньше. Его это огорчало, но не пугало. Смерть — это тоже игра. Спицын тряхнул головой, отгоняя не слишком приятные мысли, и позволил карнавалу захватить себя. Он забыл, что в этой игре правил нет, что на карнавале в Венеции возможно все. Ночь, танцуя и смеясь, двигалась вперед. Поворот, еще поворот, взмах тонкой руки, и опять поворот. И вот уже в вихре праздника столкнулись двое и не поверили своим глазам. — Сантьяга! — Граф! — Что вы здесь делаете, комиссар? Ловите татов или, может быть, Хранителя Черной Книги? — Спицын опьянен ночным воздухом. Он не чувствует опасности. А может быть, ее просто нет? — Вы не поверите, граф, но я приехал сюда только ради карнавала. Никаких операций, просто небольшой отдых, — черные глаза нава сверкают из-под маски, белой, ну, конечно же, белой. Он опьянен этой ночью не меньше Хранителя. Его забавляет эта встреча, которую он не планировал, которую не ждал, но которой рад. Над головой снова взрываются фейерверки. Одна из этих фальшивых звезд срывается, не достигнув вершины своей орбиты, и летит вниз. Сантьяга делает шаг вперед. Ухоженная рука ложится на плечо графа и тянет вбок, с траектории падения фейерверка. Звезда падает и разбивается на множество мелких осколков, которые быстро потухают. Но нав и чел этого не видят. Они стоят вплотную друг к другу. Нав кожей чувствует холодок обсидиана у горла, а над ухом чела потрескивает шаровая молния. Пат. Игра зашла в тупик. Можно заново расставить фигуры и начать другую партию. Можно. Или нельзя? Шаг назад они делают одновременно. Обсидиан возвращается обратно в трость. Шаровая молния впитывается в ладонь. — Благодарю, комиссар. Вы только, что упустили прекрасную возможность избавиться от Хранителя. — Не за что, граф. Было бы обидно потерять такого противника, как вы. Вы выиграли у меня несколько партий, и я хочу взять реванш. Но не так. Дурман ночи не отпускает их. Не позволяет уйти. Даже разорвать взгляд не получается. Их тянет друг к другу. Давно тянет. В любое другое время это бы не значило ничего. Но Венеция перепутала все. — Я знаю, вы любите шахматы, Сантьяга. — Да. А вы, Николай Михайлович? Граф едва заметно морщится. — Предпочитаю нарды. Они точнее отражают жизнь, — и внезапно предлагает: — Хотите сыграть? Комиссар задумывается на несколько мгновений. — Пожалуй. — Тогда идемте. Двое мужчины идут по многолюдным улицам Венеции. Такие разные и такие похожие. Одежда почти одинакового покроя, черная с серебром и белая с золотом. Белая и черная полумаски. Серые и черные глаза. Черные и русые волосы. Похожие и разные. Как шахматные ферзи. Подвыпившая Коломбина без стеснения вешается на шею комиссара и утягивает его в глубокий поцелуй. Нав отвечает ей, а потом, смеясь, возвращает ее спутнику, разбойнику с фальшивыми шрамами на юном лице. Парочка скрывается в толпе. — Все-таки челы интересная раса, — Сантьяга смотрит им в след. — Интересная, — соглашается его спутник. — Иногда мне кажется, мы вобрали в себя черты всех других рас, обитающих на земле. И получилась поистине адская смесь. Мы пришли. Трость указывает на мрачноватый особняк. — Вы привели меня в свое убежище, граф? — Нет. Всего лишь в свой дом. Прошу. Хранитель щелчком пальцев зажигает свечи. Изнутри дом выглядит таким же мрачноватым, как и снаружи. Граф, указывая дорогу, первым поднимется по лестнице и приглашающе открывает дверь в одну из комнат. Войдя, Сантьяга оглядывается и удивленно приподнимет бровь. — Если бы речь шла о ком-то другом, Николай Михайлович, я бы решил, что это не слишком тонкий намек. — Кого-нибудь другого я вряд ли пригласил бы в свою спальню, — парирует граф, снимая сюртук и небрежно бросая его на спинку одного из двух стоящих у окна кресел, между которыми пристроился небольшой столик с доской для нард. Эти предметы, да еще большая кровать, были единственной мебелью в просторной идеально прибранной комнате. — Так это все-таки намек, граф? — А вам хочется, чтоб это было так, комиссар? И снова глаза в глаза. Молчаливый поединок. Никто не желает отступать. Строго рассчитанная струя Дыхания Дракона ударяет в сложенные в камине дрова. Те немедленно занимаются ярким пламенем. Сантьяга смеется этой мальчишеской выходке Спицына. — Прошу вас, комиссар, — граф указывает на столик. — Вам знакомы правила? — Разумеется, — Сантьяга опускается в кресло, задаваясь вопросом, случайно ли оно такое низкое или граф специально изменил этот предмет мебели, чтобы высокому наву неудобно было садиться. В небо за окном снова врываются фейерверки. Их отблески озаряют лица находящихся в комнате. Граф подходит к окну и задергивает тяжелые шторы. Карнавал продолжается и снаружи и здесь. Но в этой комнате он только для двоих мужчин, огня свечей и камина и нард. Фейерверкам здесь нет места. — Каким цветом вы предпочитаете играть? — Белым. — Предсказуемо. Две пары костей одновременно стукаются о доску. — Шесть — кош. Вам начинать, комиссар. — Просто так играть не интересно. — Предлагаете сделать ставку? И какова она будет? — Желание. Одно единственное желание. — Согласен. Бросайте кости, комиссар. — Пять — кош. — Идеальное начало. Нарды — странная игра. Она очень проста. Но в Тайном Городе не любят ее. Возможно, потому что она была изобретена челами и ими же принесена на Землю. А возможно потому, что нарды так же непредсказуемы, как таты. Даже самый лучший провидец не может предугадать, как лягут кости у игроков. И даже Божественный Лорд Нур вряд ли рассчитает, как передвинутся фишки. Игра захватывает. Ее непредсказуемость завораживает. Тепло камина. Перестук костей. Терпкое вино. Едкие, колкие комментарии с обеих сторон. Противники уже давно забыли обо всем. Нарды — веселая игра. Ей скучны логичные и честные ходы. В отличие от других игр она любит жуликов, но терпеть не может шулерские кости. Поэтому граф лишь смеется, когда Сантьяга намеренно ошибается и ставит свою фишку на одно деление дальше. — Так нельзя, комиссар. У вас три, а не четыре. — Ах, прошу прощения. Свет слишком неверный, я перепутал. А следующим ходом уже нав придерживает Спицына за запястье, когда тот пытается чуть-чуть подтолкнуть свою костяшку, чтобы выпала двойка. Прикосновение обжигает. Граф резко вскидывает голову, встречаясь взглядом с черными глазами Сантьяги. — Нехорошо, граф. Вы знаете, что ваши соплеменники делали с жуликами в недалеком прошлом? Пальцы, удерживающие руку Хранителя, аккуратны и бережны. Но граф знает, что освободиться будет непросто. Навы сильнее челов. — И что же? — Им отрубали руки, — Сантьяга притягивает ладонь графа ближе к глазам. — У вас красивые руки, Николай Михайлович. Было бы жаль с ними так поступать. — Если бы речь шла о ком-то другом, Сантьяга, я решил бы, что это не слишком тонкий намек. Вместо ответа нав подносит ладонь чела к губам и аккуратно целует кончики пальцев. — Так это все-таки намек? — Спросил Спицын, высвобождая руку. — А вам бы хотелось, чтоб это было так? — В глазах Сантьяги черное пламя. Но граф не отводит взгляд. — Не знаю. Сегодня я ни в чем не уверен. Давайте доиграем. Мне интересно знать, кто победит. И снова перестук костей. Мерцающие блики на фишках. Игра продолжается. Хотя прекращалась ли она. — Четыре — два, — Сантьяга снимает с доски две последние фишки. У Спицына остаются еще четыре. — Ваш выброс, Николай Михайлович. Кости звонко прыгают по доске по доске и останавливаются, явив миру пятнистые спины. — Шесть — кош. — Ничья, — Сантьяга с удовольствием откидывается на спинку кресла. — Ничья, — соглашается граф и протягивает противнику руку. Комиссар пожимает ее и внезапно ощущает, что пальцы чела сжимаются несколько крепче, чем следует по этикету. — Какое ваше желание я должен был бы исполнить, если бы вы выиграли? — Теперь в глазах Хранителя полыхает пожар. — Разве это теперь имеет значение? А каким было бы ваше? — Разве это теперь имеет значение? Сантьяга смеется и давится своим смехом, когда граф перегибается через столик и целует его жестким болезненным поцелуем. — Вот это уж точно намек, — Сантьяга проводит пальцами по прикушенным губам. На кончиках остались черные капли. Спицын облизывается. — У навской крови странный вкус. За окном снова раздается грохот фейерверков и радостный рев толпы. Мужчины невольно оборачиваются к зашторенному окну. — Карнавал продолжается. — Игра тоже может продолжиться, — нав одним движением поднимается на ноги и поднимает за собой графа. До кровати лишь пара шагов. А может быть и вся тысяча. Одежда трещит под руками, но это не имеет значения. На этом маскараде она не нужна. Поцелуи болезненны и жестоки, но целующимся не нужна нежность. Игра стала похожа на борьбу. Но в этой борьбе не имеют значения ни боевые навыки противников, ни их сила. Никто из них не мог сказать, когда они упали на мягкое покрывало. Никто из них не знал, почему руки нава, а не чела оказались привязанными к изголовью черной шелковой лентой. Может быть, потому что они просто не видели разницы. О да, нав мог легко порвать эти кусочки материи, но зачем? Ведь это не проигрыш. В этой игре нельзя проиграть. А даже если и можно, не все ли равно. Когда ты плавишься под руками и губами твоего противника, когда тебе доставляют такое слепящее мучительное удовольствие, все остальное становится не важным. Утро не приносит света. Потому что шторы на окнах слишком плотные. И не лучи солнца разбудили нава. Тишина — вот что послужило причиной пробуждения. Слишком тихо было в доме и на улице. Не было больше ни взрывов фейерверков, ни смеха, ни радостных криков. Ночь кончилась и вместе с ней закончился карнавал. Сантьяга освобождает все еще связанные руки, аккуратно, стараясь не разбудить спящего рядом любовника, встает и подходит к столику с нардами. Камин давно потух. Свечи сгорели почти до конца. Недопитое вино в бокалах. На доске все еще лежат четыре черные фишки, а черные кости по-прежнему демонстрировали две шестерки. Ничья. Все-таки ничья. Нав подходит к окну и протягивает руку, чтобы отдернуть шторы, но ему на запястье ложатся тонкие длинные пальцы. Нав прижмуривается, вспоминая, сколько удовольствия они могут доставить. А потом удивляется себе — он не слышал, как изменилось дыхание просыпающегося чела, не слышал даже, как тот встал. — Не надо, Сантьяга, не пускай сюда день. — Карнавал закончился, Николай. Ночь тоже. А вместе с ними и игра. — Венецианский карнавал длится неделю. Каждое утро он прекращается, чтобы вечером начаться заново. Поэтому я прошу тебя, не пускай сюда день. Хотя бы сегодня. Сантьяга оборачивается. Серые глаза Хранителя смотрят спокойно и чуть печально. — Хорошо. Эту партию ты выиграл, — Сантьяга наклоняется и целует чела. «Тогда почему у меня такое чувство, будто я проиграл,» думает граф отвечая на поцелуй и тут же отбрасывает эту мысль. В конце концов, это Венеция, а не Москва. Здесь можно о многом забыть. Маскарад в Венеции. Притворство. Обман. Игра. Игра, в которую играет, кажется, весь мир. Игра, в которой нельзя проиграть. Игра, в которую нельзя выиграть. Просто игра. Как и жизнь. Как и смерть.

Июль 2007 года.