Брат

Он сразу его заметил. Они познакомились, когда Папирусу едва исполнилось шестнадцать, и он только недавно поступил в колледж на факультет правоохранительной деятельности. И уже тогда этот парень выделялся среди толпы своих прыщавых однокурсников: ростом почти под два метра, с крепким стройным телом, скрывающимся за плотной объемной рубашкой грязно-серого цвета и огромным шрамом, уродливым клеймом рассекающим левый глаз от лба до линии тонких бледных губ. Он выглядел, честно говоря, даже немного несуразно со своими широкими, мощными плечами, тонкой, рельефной шеей с острым кадыком и худыми, бледными, почти женскими руками, словно его части тела независимо друг от друга росли и развивались — подросток. За легкую юношескую нескладность его стали называть, за спиной конечно же, уродливым Франкенштейном, хотя на самом деле Папирус был хорош собой, даже очень. Возможно, дело было не во внешности. Да, совсем не в ней. Но он сразу заметил его. Папирус создавал впечатление уверенного в том, что хочет от жизни, словно все свои цели и желания он уже давно обдумал. Так и было на самом деле, он был уверен. Во всем. Он ярко представлял то, кем он является на данный момент и то, кем он будет являться через год, два, через десять лет — вся жизнь расписана по часам. Механизм. И его холодные свинцовые глаза совсем не детским взглядом глядели прямо вдаль, казалось — в само будущее. И все-таки он сразу его заметил. Папирус не из тех, кто заводит знакомства, он, честно говоря, из тех, кто вообще ни с кем не общается. Он из тех, кто остается в вооруженном нейтралитете, молча, как бы со стороны, наблюдая за всем, что происходит вокруг. Он четко расставлял приоритеты и делал все, чтобы пробиться среди кучи липкого мусора. Один в поле не воин? Он такого не знает, но его решительность перегрызет вам глотки, встань вы на его пути. И это точно. Его однокурсники поняли это сразу, буквально в тот самый момент, когда он только пришел на церемонию в честь начала нового учебного года, когда он только встал с этими молокососами в одну линию, надменный и гордый, снисходительно смотрящий на них с высока, и дело тут совсем не в росте. Они не видели в нем конкурента, потому что этот чудной первокурсник уже пришел победителем. Папирус презирал их, окружающих его людей, презирал их беспомощность, их немощность. Им было всем всего лишь едва шестнадцать, но Папирус чувствовал, как от них уже смердело гнильцой. Он чувствовал, что они все уже мертвы: ни целей, ни желаний, ни амбиций, только глупые мелочные страсти. А однокурсники в свою очередь презирали его самого, Папируса ненавидели, его сторонились, боялись, в нем видели чужака, бракованную куклу. «Франкенштейн». И самого Папируса такой расклад устраивал, он привык. Но он все-таки его заметил. Первый раз они пересеклись в сортире на третьем этаже. В обычном туалете колледжа. Со стенами, пестревшими нецензурными выражениями и картинками такого же характера, с разбросанной повсеместно туалетной бумагой и соответствующим запашком. В таких туалетах обычно зажимали местных ботаников или макали головой в унитаз лузеров, есть, конечно, те кто все-таки использовал туалет по назначению, но их немного, и таких считали отменными занудами. Папирус только вошел, педантично закрывая за собой дверь, когда увидел его. Тот, стоя спиной к Папирусу и совсем не обращая на него внимания, сплевывал густую кровь в раковину, тяжело опираясь о стену большими ладонями с ободранными костяшками пальцев. Незнакомец умылся и вытер лицо рукавом бордового растянутого свитера. Красные капли, полупрозрачными пятнами растекающиеся по одежде, заставили Папируса поморщиться и нервно хмыкнуть — чертова брезгливость, так и не смог от нее избавиться. Он отвел, как бы невзначай, взгляд и большими шагами приблизился к самой дальней кабинке. — Эй, приятель! Папируса передернуло от тяжелого прокуренного баса, эхом заполнившего комнату. Он медленно развернулся к незнакомцу на пятках, чтобы увидеть всю ту же широкую спину в красном свитере и шею в синяках, еле выглядывающую из-под горлышка кофты. Какое неуважение. Захотелось что-то дерзнуть в духе: «Неприлично стоять спиной к собеседнику». Но он туго соображал, и его перебили. — Тебе не следует так выделяться, много внимания к себе привлекаешь, — снисходительно указал незнакомец, и Папирусу на секунду показалось по интонации, что тот улыбнулся. — Сам понимаешь — здесь учатся сосунки крупных шишек. Он грубо закашлялся и снова сплюнул в раковину. Папируса еле заметно передернуло от вида стекающей красными подтеками в раковину бордовой слюны, но он вовремя отвлекся. — Что ты имеешь в виду? — он скрестил руки на груди, сохраняя самообладание. — Что имею в виду? Дурачка строишь? Ох, да брось. Бездомных сироток сюда не берут, сечешь? А ты нагло наврал приемной комиссии, плюс, как я понимаю, подделал документы. Разве я не прав? — незнакомец развернулся, и Папирус наконец увидел его бледное широкое лицо с прозрачной щетиной на щеках, волосы пепельного цвета, сбриты почти под чистую; серые, такие же, как и у самого Папируса, глаза лукаво выглядывали из-под коротких белых ресниц. — Дошло? Незнакомец слегка выпрямился и потянулся. Папирус отметил про себя, что ростом он на пол головы ниже его самого, хотя выглядит намного крупнее и внушительнее. Его это не пугало. Ничуть. — Что ты, мать твою, несешь, придурок? — рявкнул Папирус, демонстративно сжав кулаки и вынося их немного перед с собой. В ответ получил широкую улыбку, мягко расплывшуюся на лице «придурка». В глаза Папирусу сразу бросился позолоченный клык, броско поблескивающий на свету, и он секунд десять откровенно пялился на зубы незнакомца, пока не вспомнил про самого обладателя зубов, сразу же нахмурил тонкие брови. Незнакомец выглядел странно, да что уж там, он и вел себя странно, отреченно и даже несуразно. Он явно не пытался соответствовать образу «опасного» парня. Папирусу было интересно, и хоть он сам не хотел признавать этот странный интерес, да, ему все же было любопытно узнать из какого теста слеплен чудаковатый парень. — Тебе мало того, что с тобой уже сделали? — продолжил Папирус и не многозначно кивнул, указывая на свежие бордово-красные гематомы с синюшным оттенком, ярко контрастирующие на бледной коже, ободранные в кровь костяшки и грязную, местами порванную одежду. Он неумело угрожал. И его сразу одарили еще одной улыбкой, такой же мягкой, немного лукавой, отчего у Папируса будто мурашки по позвонкам прошлись. Не от страха, он в общем-то не понял отчего, да и разбираться не стал. Угрожающе подался вперед, все еще сжимая кулаки. — Не думай, что я боюсь таких, как ты! — Расслабься, бро, — подмигнул незнакомец, — я не собираюсь трепаться об этом. Это лишь дружеский совет — не выделяйся. Таких, как ты, здесь долго не держат, особенно если прознают о твоем положении. Папирус так и не понял, каких «таких» здесь долго не держат и почему, как и не понял, когда он успел стать другом для этого чудилы. Но спрашивать желания не было, кто знает, о каких еще тайнах Папируса он в курсе. Выяснять было как-то страшно. Да и мало ли, что он может вытворить, пристань Папирус со своими вопросами. — Ну, надеюсь, ты меня услышал. Хорошего дня, Папирус! — напоследок улыбнулся парень и лениво побрел к выходу. У Папируса аж дыхание перехватило от злости и непонимания. — Откуда ты знаешь, как меня зовут?! Откуда ты знаешь, что я… — впопыхах выкрикнул он, опасаясь, что тот сейчас безвозвратно уйдет. — Эй! Стой, погоди… Как твое имя, придурок? — Зови меня Лукас, — напоследок бросил незнакомец, махнул рукой и скрылся за серой дверью, оставив Папируса с яростным недоумением и кучей навязчивых вопросов в голове. — Лукас, — протянул Папирус, пробуя это имя на вкус, словно пытаясь раскусить, в чем его фишка. — Не идет ему это имя, совсем не идет. *** Второй раз Папирус встретил этого странного Лукаса уже не случайно, хотя в том же самом сортире на третьем этаже. Он тоже не собирался использовать нужник по назначению. Честно говоря, Папирус его искал, сам толком не знает почему, но искал с таким рвением: полвечера улетело в поиски этого нового знакомого на сайте колледжа. Он и правда нашел. Выяснилось, что в заведении он уже не учится — закончил четвертый курс в прошлом году по специальности программист с красным дипломом. Папирус не сразу поверил этой надписи «красный диплом», пришлось несколько раз перечитывать, а потом для пущей убедительности представлять бритое лицо этого Лукаса без ссадин и глупой ухмылки. Чтобы прямо в форме выпускника, улыбающийся в объектив камеры для бессмысленной фотографии, которую повесят под надписью «Лучшие выпускники». Поверить так и не получилось, при всем желании. А потом вообще оказалось, что он в колледже якобы библиотекарем подрабатывает. Пришлось еще представлять его в темном клетчатом жакете, в котором, по мнению Папируса, непременно ходят все библиотекари, и в выглядывающей из-под нее однотонной рубашке. И вот в таком виде он чинно разгуливает меж полок со старыми книгами внутри и поливает цветы из маленькой леечки. Папирусу аж подурнело. Хотя по факту тот совсем не расхаживает ни в каком жакете, даже совсем не следит за местной флорой, просто тусуется по корпусам и ввязывается в бездумные драки. Папирус пришел к выводу — протирает штаны после окончания учебы. Он такое не одобрял, откровенно презирал, особенно учитывая то, что Лукас вполне успешно может работать по специальности. Но мотивы его были непонятны, а Папирус головоломки любил. Наверное, поэтому его заинтересовало. Кто знает. — Че звал? — пробубнил Лукас, подпирая плечом стену. Папирус с интересом наблюдал уже минут пять, как собеседник мусолит между зубами тонкую деревянную зубочистку, внимание опять привлек странный золотой клык. Лукас лениво повторил вопрос. — А, — проснулся Папирус. — Узнать надо, говорю. Откуда ты знаешь, как меня зовут, и то, что я, ну, без семьи? Лукас вымученно и, казалось, разочарованно выдохнул, мол «И ради этого он меня звал?»; даже зубочистка, интересовавшая последние два часа, полетела под сердитым взглядом Папируса куда-то на пол — гребаная педантичность так никуда и не делась. Но все же поднимать и кидать ее в мусорку, как это положено делать, Папирус не стал. — Ну, у меня свои методы, — легкомысленно пояснил Лукас, чем породил еще большие вопросы. — Не думай, что я буду распространяться об этом, Пап. Папирус скривился, то ли от того, что ответа он толком и не получил, то ли от этого мерзко звучащего «Пап». А Лукас, кажется, наоборот, очень даже обрадовался такой реакции собеседника, по его лицу мельком скользнула насмешка. А вообще, Папирус совсем не намерен устраивать допросы, это не по его части. Сломать нос, выбить зуб — это уже в его юрисдикции, может не самый демократичный, но уж самый действенный метод — это точно. Хотя, Папирус так поразмыслил — уже не точно. С Лукасом такое явно не пройдет. Лукас сам выглядит как тот, кто может сломать нос или еще чего побольше, — мощное тело, крепкие кулаки явно этому способствовали — но почему-то сам ходит в побоях. Почему он позволяет себя избивать? Папирус так и спросил. — Я мазохист, — с внезапной безразличностью выдал Лукас без паузы. Папирус почти засмеялся от абсурдности, уже успел мелко улыбнуться и саркастично закатить глаза, как увидел серьезное и спокойное лицо собеседника, не выдающее абсолютно никакую эмоцию. Его аж передернуло от поразительной серьезности. Он нахмурился и с каким-то детским интересом выпалил: — Серьезно что ли?! Охренеть, типа… ничего себе… вау, — неловко закончил он, потирая затылок. Он вспомнил про свою недавнюю угрозу физической расправы, и стало смешно и малость стыдно. Господи, что в этот момент думал Лукас? Как неприлично! Хотя, постойте, думал Папирус, но он же не знал, правильно? Значит ничего плохого он не сделал, по крайней мере не специально, и чувствовать себя неловко ему совсем не обязательно. Но. — Прости. Больше вопросов не было. Лукас молча стоял, ожидая, на случай если Папирус еще что-то скажет, но тот не говорил. И вообще чудак-мазохист совсем не чувствовал себя неудобно, в отличие от Папируса. Он лишь жалел, что так опрометчиво выкинул свою последнюю зубочистку из пачки. Придется ждать вечера, чтобы наконец-то купить новые. Вот черт! *** Третий раз им удалось встретиться совершенно случайно и при совершенно неудобных обстоятельствах. Папирус быстрыми шагами, чуть ли не бежал в огромный зал местной столовой, стены которой слоились и кривились разного рода плакатами, зазывалками в местные клубы и спортивные кружки, закрывали один другой, при этом совершенно бесполезно занимая пространство. Все это студенты небрежно не замечали назло администрации. Папирус с упоением пересчитывал заработанные деньги, рассчитывая на плотный и не самый вкусный обед. Поправка — награбленные деньги. Папирус ни в коем случае не одобряет воровство, он пытался, правда пытался зарабатывать честными методами: подавал заявления в разные конторы. Но, будем честны, кого с большей охотой примут: совершеннолетнего работника со стажем и постоянным местом жительства или сироту-подростка? Папирус в пролете. Даже вшивый киоск со словами: «Мальчик, у нас тут серьезное заведение!» оставил его без работы. В итоге, да, он подворовывает. Иногда у однокурсников, иногда у таких же бродяг, как и он, кочующих с места на место. Пока что его не палили, хотя по колледжу периодически пробегают слухи, что завелся воришка, но Папирус этого старается не замечать, будто верит, что если не думать о проблеме, то она благополучно рассосется сама собой. Будь он внимательнее, то понял — все дороги ведут к нему. В голове всплыл образ Лукаса. «Не выделяйся». «Таких, как ты, здесь долго не держат». Папирус стыдливо сунул купюры в задний карман широких брюк и кротко обернулся по сторонам, как нашкодивший кот. А потом замер. — Какого… Зря только представлял Лукаса. Вот же он! Собственной персоной! Папирус какое-то время с диким непониманием палил в огромное окно, выходящее на задний двор. А после быстрых мимолетных раздумий рванул на тот самый пресловутый задний двор, где с какой-то уж слишком звериной жестокостью избивали придурка-Лукаса. Какого черта он вообще творит?! Папирус отчаянно пробежал несколько лестничных пролетов, успел словить пару замечаний от преподавателей и милой на вид уборщицы, потому что «кто ж по мокрому-то ходит, дурачок». Вспомнил все существующие маты, придумал несуществующие и почти выругался вслух. А потом устремился по коридору первого этажа, ловко маневрируя между сонными учениками. Дверь. Еще одна маленькая лестница. Он споткнулся, но быстро сориентировался и ухватился за перила. Снова дверь. Голову протрезвил ветер, ударив в лицо Папируса холодом и свежестью. А что делать дальше, он как-то и не подумал. Зря. На него уставились пять пар злобных, налитых кровью глаз, хищно пронизывая насквозь. Папирус мелко дрогнул, но виду не подал, подобно им оскалился, оглядывая окруживших Лукаса. — Вали, первокурсник! — коротко порекомендовал один из обрюзгших громил, который больше был похож на оголодавшую дикую овчарку, чем на человека, тем более на подростка. — Мы тут насчет книжек беседуем, да, парни? Шавки карикатурно загоготали, как по команде вожака, оголяя желтоватые клыки и небрежно сутулясь, придавая себе суровый вид. Все, как один — свора глупых псов богатеньких родителей, склеенные из всего, что попадалось им на пути — мусор, грязь, неумелые понты. Падальщики. Видимо дела шли у них совсем плохо, раз им доставляла удовольствие такая мелкая добыча, как Папирус. Вожак улыбнулся, но повторять приказ не стал — слишком гордый и авторитетный. Размашисто замахнулся пухлой смуглой рукой. Папирус маневренно увернулся, потом еще раз и еще раз. Это раззадорило псин, и они накинулись стаей на первокурсника. Папирус не разобрал как, но точно умудрился проехаться кому-то по носу, другому в бок перед тем, как его скрутило от тупой боли под ребрами, и еще где-то в печени, потом в пояснице, он почувствовал, как воздушным шариком лопнула нижняя губа, и кровь густо хлынула в рот. Он закашлялся и вроде бы рухнул куда-то вниз. Папирус пришел в себя на обрывках фраз, когда сверху звонко ударил голос: — Реакция хорошая, парень. Техники не хватает, — зарезюмировал овчарка, и его придворные залились судорожным лаем. — Увидимся, Лукас! Папирус бросил мутный взгляд на лежащего рядом Лукаса, когда псины, виляя ободранными хвостами, скрылись где-то вдалеке, наверняка довольные собой и такой легкой добычей. Папирус сплюнул, скорее от злости, чем из-за необходимости. Кровь размазалась по острому подбородку. Он снова перевел взгляд на Лукаса. Тот выглядел хреново. То есть, он в принципе выглядит не очень, но сейчас прям особенно плохо. У глаза расцветал багровый синяк, кровь струей стекала с разбитой белобрысой брови. Такое зрелище вызывало не такое отвращение, как обычно. Папирус почти улыбнулся своим мыслям, но кровь и яркая боль неприятно напомнили о разбитой губе, и он снова скривился, откидываясь на холодную землю. — Вот ты тупой! — выдал Лукас спустя время, валяясь на влажной траве в позе морской звезды. — Че ты приперся? Если ты думаешь, что я тебе «спасибо» скажу, то нихера! И губу свою сам штопать будешь, — выругался он без особой злости, по-птичьему выглядывая на Папируса одним глазом. — Усралось мне твое «спасибо»! Сам тупой! — огрызнулся первокурсник, делая вид, будто оскорбился. Ему и правда было немного, самую малость, обидно. А вот что он полез? Хотя раз уж полез, раз уж разбил кому-то из верзил нос, то уж что-что, а гнусное, может даже неискреннее «спасибо» он заслужил. Но Лукас был непреклонен. Хотя позже он все же предложил помочь с губой, слабо приподнимаясь на локтях. Папирус принципиально отказался, бурча, чтобы он себе лучше помог и называя того придурком. Слишком дорого ему обходится образ самодостаточного нахала — обрабатывать раны он умеет плохо, особенно такие. Драться — он дрался, но сам огребал редко, да и его предыдущие ранения с натяжкой можно назвать таковыми, так, ссадины. В итоге Папирус всю неделю ходил с кучей дешевых пластырей, наклеенных к месту и без, которые отлипали от кожи только с болью и расковыриванием заживающих ран. Потом остался шрам, криво разделяющий нижнюю губу на две части. Еще одно уродливое клеймо. Будто те, кто оставил эти метки, навсегда унизили Папируса, приписали его к числу своих трофеев. Это бесило и раздражало неимоверно, но он свыкся и с этим. Зато после этого встреч с Лукасом стало больше. Папирус часто тусовался после пар в берлоге библиотекаря, домом это назвать язык не поворачивался, да и сам владелец смущался называть это «квартирой». Но Папирусу все равно нравилось. Нравился этот ненавязчивый запах зеленого чая, незнакомых пряностей, иногда дешевого пойла и табака и, удивительно, спокойствия. Парадоксально. Папирус часто ловил себя на мысли, что с этим чудаковатым Лукасом он чувствует себя по-своему расслабленно. Тот не требовал ничего от Папируса, никаких просьб, никакого ненужного официоза, никаких лишних фраз или неловких слов, чтобы заполнить молчание. С ним было приятно молчать. Папирус однажды пришел к выводу, что Лукас был словно «свой» — детдомовский. Но озвучивать свои догадки тактично не стал. Он вообще мало что у него спрашивал, хотя порой очень хотелось много всего узнать. Начиная с банального и многозначного «Откуда ты?», заканчивая «Зачем тебе собачий ошейник, если собаки у тебя нет?». Но любопытствовать было неловко, даже очень. И он давал приятелю наслаждаться легкой тишиной, приятно сопровождавшей прохладные вечера. Иногда Папирус заглядывал в библиотеку и мог подолгу ждать, когда Лукас снизойдет до того, чтобы присесть рядом с ним за дальний столик, у полок с учебниками по философии. Лукас всегда приходил с разными книгами в руках и давал их полистать Папирусу. И тогда они разговаривали совсем о ерунде, а до Папируса к тому же половина фраз не доходила вообще — Лукас говорил тихо, как-никак они в библиотеке. Поэтому первокурсник лишь скромно смеялся в ладонь, сам додумывая нелепые окончания предложений. Чем больше он узнавал Лукаса, проникал в его жизнь, тем больше понимал, что ничего о нем не узнает, как ни старается. Совсем. А самому Лукасу было просто в кайф тусоваться с первокурсником, выслушивать его флегматичные ворчания по поводу не прибранности, небрежности, неаккуратности. Он с откровенным недовольством помогал ему с математикой и физикой, жалуясь, что «Вот мне в свое время никто не помогал». Папирусу такое неуважение к собственным просьбам не нравилось, особенно, когда он просил нормально, по-человечески. Но недовольства не высказывал — Лукас слишком хорошо разбирается в науках. Пахло приятной бытовухой. Серой, скучной, но приятной. А потом это закончилось также внезапно, как и началось. Все пошло не по плану. Папирус первый раз просчитался. *** Они сидели в библиотеке на «их» месте. Близилась пятая пара, и Папирус с ужасом думал о предстоящей математике. Лукасу было все равно, как обычно. Он мусолил очередную зубочистку и закидывался мятными конфетами, пытаясь побороть яркое желание закурить. Получалось у него из рук вон плохо, поэтому спустя время он все же не выдержал. — Да ну нахуй, у меня не получается, тупые конфеты не работают вообще. Какой придурок решил, что сосание этого дерьма помогает бросить курить?! — он вскочил, демонстративно раскидывая леденцы по столу, те с лязгом и характерным стуком разлетелись по сторонам, попадав на деревянный пол. — Че ты бесишься? — хладнокровно возмутился Папирус, оставаясь на месте и разглядывая черно-белые картинки старой толстой книги по астрономии. Звезды его никогда не привлекали, но эта книжка, неожиданно появившаяся в руках Лукаса, а потом и в его собственных, вызвала неподдельный интерес к этой огромной галактике с кучей звезд, которые собирались в бесконечные причудливые созвездия различной формы. Текст наверняка был полезный и познавательный. Но Папирус опрометчиво довольствовался лишь черно-белыми потускневшими картинками с жирными пятнами от грязных пальцев повсюду. Лукас наклонился вплотную к лицу собеседника и отчеканил каждое слово, выдыхая мятное амбре прямо в нос: — Потому что это, блядскую твою мать, не работает! Я хочу курить, только теперь плюс ко всему меня еще и воротит от эвкалипта с ментолом. Папируса внезапно переклинило. Не от душного запаха ментола и, тем более, не от эвкалипта. От Лукаса. Странного, местами противного и, черт возьми, привлекательного в каком-то очень извращенном смысле Лукаса. Господи, пожалуйста, что же ты творишь? Папирус включил мозг, когда уже мягко обхватил руками его лицо, чувствуя подушечками пальцев огрубевшую от шрамов кожу на щеках и колючую невидимую щетину, и притянулся к нему, аккуратно, почти неосязаемо, касаясь своими губами губ библиотекаря. Губы ярко жгло, то ли от мяты, то ли от чужих горячих губ. Мозг снова отключило, а Папирус окончательно слетел, прикрывая глаза и жадно впиваясь в губы Лукаса. Он не успел ничего понять, как его рывком отдернули и впечатали в твердый деревянный стол. Боль во лбу быстро привела в себя. — Ты ебанутый? — с неподдельной яростью выпалил Лукас, прижимая ладонь ко рту. — Ты бля, ты… Схуя это было, мудак? Лукас ошалело смотрел глазами-блюдечками, А Папирус мрачно выглядывал исподлобья, подбирая нужные слова, хотя никаких слов и не нужно было. Его действия были красноречивее всего того, что он может сказать. Он это понимал, но ситуация вынуждала. — Я думал, я тебе тоже… Папирус замялся. Спрятал взгляд за ладонью. — Ты мне тоже что? — Нравлюсь? Ой, да иди нахуй, забудь, придурок! Лукас вытер лоб, стыдливо чувствуя, как заливается алой краской от кончиков маленьких ушей до кривого горбатого носа, а Папирус наоборот был бледен как никогда и, казалось вот-вот сольется с отштукатуренной стеной позади. Лукас что-то судорожно выговорил, рывком подошел к ошалелому Папирусу, схватил его за запястье, потом передумал, отпустил и сухо выплюнул, не глядя в глаза: — Тащи свою задницу за мной. Папирус учтиво не возражал, хотя хотел, надо было — сбежать с математики может дорогого стоить, но он сам начал этот беспредел, так что выбора у него не оставалось. Он молча шагал за Лукасом сверля взглядом его сгорбленную спину. Потом он узнал эту дорогу — они шли в берлогу. Лукас жил совсем недалеко от колледжа, но Папирусу показалось, что прошло уже часа два тяжелой тишины, когда замок звонко щелкнул, и Папирус вдохнул все тот же неизменный запах чая. Лукас снова что-то невнятно проворчал — первокурсник переспрашивать не стал — и скрылся за дверью. А потом. Потом в худой руке Папируса появилась древняя черно-белая фотография с погнутыми уголками. Два мальчишки: один повыше с выпавшим передним зубом сердито смотрит прямо в объектив, другой скромно льстится к старшему, выглядывая из-под объемного шарфа. Они прямо и серьезно глядят с фотографии своими маленькими глазенками прямо в глаза Папируса, он молчит и завороженно смотрит на детей в ответ. Но они ничего ему не говорят, и он еще какое-то время не может связать факты между собой. — Кто это? — прямо спрашивает Лукас, и Папирус вопрошающе переводит на него взгляд, но наталкивается лишь на бритый колючий затылок. — Я немного не понимаю, откуда это и вооб… — Блядь, да ты можешь ответить мне?! — грубо и бестактно перебил Лукас, Папирус вздрогнул всем телом и замолк. Он не видел его лицо, но понимал — сейчас он совсем не улыбается. От этого становилось и вовсе тошно. — Да я на фотке, я, тот что поменьше и выглядит, как ссыкливый сопляк, это я, понял? А который повыше — мой… Папирус смотрел на блеклую фотографию в своих руках, смотрел на того, кто стоял рядом с маленьким ним. Нахальство расплывалось на лице высокого мальчишки, а светлые, чуть ли не седые, волосы длинными прядями вились птичьим гнездом на его большой голове. Ему никогда не нравились его длинные волосы, малыш Папирус всегда без смущения говорил, что с такими длинными и мягкими волосами по плечи он похож на какую-то очень неправильную девочку, говорил, что не будет любить того, если он не отстрижет их. Папирус был жестоким ребенком. Он делал больно словами. Однокурсник глянул на Лукаса и, кажется, даже не пытался изобразить удивление, когда до него дошло. Лицо уродливо скривилось против его воли. — Ей, как твое имя, придурок? Лукас обернулся, вымученно растягивая кривую лыбу на лице. Папирус равнодушно отметил, как подрагивает его подбородок, но равнодушие сохранить не удалось, когда Лукас, проводя широкой ладонью по бритой голове с трудом выдавил тихое: — Можешь звать меня Санс. В тот день Папирус первый раз в жизни попробовал выпивку, попробовал во всей ее красе, заливаясь алкоголем, будто ромашковый чай пьет, молча повторяя за Лу… За Сансом. Молча повторяя за своим братом. Он еле сдерживал слезы, а горло дико драло от досады и горького спирта. Ему казалось, что он вот-вот сорвется и убежит отсюда настолько далеко, насколько это возможно, потому что Лукас, Санс и он сам совершенно не умещались в рамках одной душной комнаты, в рамках нормального восприятия Папируса тоже. Он перестал считать количество выпитых бутылок, а на гневные вопросы здравого разума на этот счет следовал лишь ответ: «Много». А потом, когда это «много» уже перешло в понятие «очень много», Папирус не выдержал и вылил на брата все то, что было, гнило и смердело в нем все блядские десять лет существования. Всю гниль он в одночасье растерял, стало легко, это была тяжелая легкость, неприятная. Потому что за место нее не было ничего. Папирус почувствовал себя пустым. — Ты, — прохрипел он, — ты хоть понимаешь, что так делать нельзя? Понимаешь, ей? Санс перевел мутный взгляд на него. — Ты, т-ты бросил меня одного, когда мне было семь, семь, Санс! Понимаешь, ей, блядь, я с тобой говорю! А знаешь, что самое тупое, Санс? А? — он закашлялся и сделал большой глоток из очередной бутылки. — Я считал, что виноват я, что я провинился перед тобой, брат, я радовался за тебя и надеялся, что ты живешь счастливо вдали от этого… вдали от детдома и от меня. А потом я понял… — Папирус, хватит! — Потом знаешь, что я п-понял? То, что ты, брат, меня просто бросил и сбежал. Тогда я решил, что ты умер, ну, типа, умер для меня. Тебя не существовало. У меня не было брата, п-понимаешь? — Перестань, Пап, с тебя хватит на сегодня! — А ведь я, брат, я в тебе души не чаял, я был не самым хорошим ребенком и позволял себе лишнего, но я любил тебя так сильно, б-брат. И ты знал это, ты, бля, это знал! — Папирус снова отхлебнул из горла. — Сначала ты лишил меня брата, а теперь вернулся и лишил меня Лукаса, ха? З-знаешь, Лукаса я, кажется, люблю, брата — ненавижу. Потом его то ли от алкоголя, то ли от переизбытка чувств стошнило прямо на себя, он попытался связать буквы в грубые ругательства, но подавился, съехал с дивана на деревянный холодный пол и уснул, когда Санс, неустойчиво шатаясь, бросился ему помогать. А позже, уже глубокой ночью Санс сжег фотографию, которая бесконечно долгое время мялась у него в старом бумажнике, чуть не спалил себе руки, пытаясь справиться с зажигалкой, а потом отчаянно взвыл, чувствуя, что не сможет сдерживать жгучие слезы больше. «Прости, Пап, я просто не хотел, чтобы ты вырос таким, как я». *** Папирус думал, или, скорее, надеялся, что норма всего плохого, что должно случиться в жизни каждого человека, у него уже выполнена, и всю оставшуюся жизнь он может наслаждаться миром и довольствоваться его благами, но каково было его разочарование, когда: — Ей, Франкенштейн, постой, — Папирус остановился, услышав гнусный крысиный смешок за спиной, он развернулся, равнодушно не обращая внимания на тупую кличку. Мерзкое узкое лицо с маленькими глазами-бусинками замельтешило перед ним — председатель ученического совета с третьего курса факультета экономики. Он полностью олицетворял тот самый совет своими крысиными замашками и мелочными радостями, со своими сальными волосами, редкими прядями закрывающие узкий лоб, со своей мнимой услужливостью, под которой скрывается одна гниль и смрад. Одно уродство. Папирус не переносил на дух совет лицемеров, а уж тем более их Мышиного короля, который только и ждал, как новые отвратительные сплетни заполонят все, и он с упоением падальщика будет наслаждаться шоу, сбегаясь на помои. Фу. — Чего тебе, Уилсон? — с неприкрытым отвращением спросил Папирус, отметив откровенную радость на лице Крыса. — Мне жаль это говорить, но, — его лицо на секунду омрачилось, — тебя вызывает ректор Ченс, срочно. В 315 кабинете во втором корпусе. Срочно, — еще раз повторил он и, услужливо улыбнувшись, похлопал потной ладошкой по плечу Папируса и ушел, сказав что-то про срочные дела. У него не оставалось сил вспоминать, где он мог провиниться, но то, что он где-то да провинился — факт. В противном случае сам Мышиный предводитель не удостоил бы Папируса таким вниманием, а послал бы своих придворных мышат. Он заставил себя выкинуть эти мысли из головы и тупо пошел туда, куда ему велено идти. В 315 кабинет. Во второй корпус. Срочно. А там… будь, что будет. Он редко бывал в кабинете ректора и старался избегать этого места, а по возможности и самого Ченса, равнодушного и поэтому пугающего. Его глаза, мутно выглядывающие из-под слегка тонированных круглых очков в тонкой оправе, никогда не выдавали его настроения, и невозможно было понять доволен ли он или в гневе. По обыкновению оказывался второй вариант. Папирус вошел в светлый кабинет, предварительно постучав по дубовой двери, и сразу увидел его. Не ректора. Еще хуже. Санса. Санса, который будто постарел за тот месяц, что они не виделись, его волосы порядком отрасли и теперь в них легко можно было зарыться пальцами. Птичье гнездо. Папирус нахмурился, поймав взгляд брата на себе, и перевел глаза на ректора, на его вечные мутные очки. — Прошу, Папирус, присаживайся, — Ченс улыбнулся и кивнул головой на свободный стул перед собой, рядом с Сансом. Папирус не спеша сел, оглядывая кабинет — с последнего посещения ничего не изменилось, разве что изменился сам Папирус. Кабинет теперь выглядит меньше и карикатурнее, а фотографии с некогда радостными лицами лучших выпускников, висящие в рамке на стене напротив двери, теперь уставшими глазами на бледном лице провожают Папируса до стола. Первокурсник поймал себя на мысли, что ищет фотографию Санса, но быстро отводит взгляд, так и не найдя фото. — Лукаса здесь нет, не ищи, — ехидно улыбается ректор, следя за взглядом Папируса. Ему нравится это чувство превосходства. — Нет, я не ис… — Может чай? — поспешно перебил он, не желая выслушивать оправданий Папируса. Тот отрицательно покачал головой. — Тогда сразу к делу. Эта ситуация, гм, довольно щекотливая, но я вынужден затронуть эту тему сейчас, — мягко подвел он и аккуратно разложил на столе перед Сансом и Папирусом насколько фотографий. Санс спокойно остался на месте, неподвижно глядя на довольного ректора, а Папирус не содержал эмоций, когда на первом фото узнал себя, целующего Санса, на следующей фотографии Санс обхватил его голову руками, на другой Папирус уже впечатан в стол, на четвертой Санс схватил его за запястье… дальше четвертой он смотреть не стал, сил не хватило. По телу прошел неприятный жар, и он ошалело смотрел на брата, пытаясь разглядеть хоть что-то в его серых мертвых глазах. — Вчера вечером это появилось на моем столе, — пояснил мужчина, скрещивая руки в темных перчатках у лица; Папирусу показалось, что он прячет ухмылку, а Санс полностью был в этом уверен. — Очевидно, что я, как ректор, не смогу закрыть глаза на, гхм, такого рода отношения, если вы понимаете, о чем я. Тем более, — он театрально повысил голос, — Папирус еще несовершеннолетний, а Вам, Лукас, насколько я понимаю, уже двадцать один, — он сощурил глаза. Санс продолжал молчать назло портретам выпускников, выжидающе смотрящих на него. — Позвольте мне все объяснить! — не выдержал Папирус, чувствуя, как шатается его репутация целеустремленного правильно мальчика. — Он, Лу… библиотекарь, он домогался до меня, — он осекся, —а в тот день он… Первокурсник стыдливо закрыл лицо ладонью, чувствуя, как его пробивает холодный пот, чувствуя, как глаза Санса наконец-то выражают хоть какую-то эмоцию, они прикованы к нему. Как же больно, как же чертовски больно, вот бы это поскорее закончилось. Лукас, прости. Санс, ты… ты тоже прости. — Серьезное заявление. Это правда? — с неприкрытым интересом выпалил Ченс, будто он был не ректором колледжа, а ведущим ток-шоу, цель которого была обмусоливание личной жизни всех и каждого, перемывание косточек и выставление напоказ всех внутренностей. — Вы домогались до Папируса, Лукас? Хуже уже и быть не может, думал Папирус, он хотел провалиться сквозь землю прямо сейчас, а лучше и вовсе умереть на месте, чтобы не слышать этого спокойного и холодного: — Да, это правда. — Что ж. Позволь узнать, Папирус, доходило ли до… — Нет, нет, ничего такого не было! — ужаснулся Папирус, осознав, что тот имеет ввиду. — Я понял. Есть ли еще что-то, о чем я должен узнать? — скорее с интересом, чем с беспокойством спросил Ченс. Папирус побледнел до такой степени, что сам почувствовал, как краска отхлынула от его лица, он до скрипа сжал зубы, а потом обреченно выдохнул. — Да, ректор, есть еще кое-что. Это он, библиотекарь, воровал у студентов деньги, — первокурсник с ужасом позволил себе взглянуть на брата, чье лицо выражало ничего. Но Папирус ненавидит то, что слишком хорошо успел узнать Лукаса, то есть Санса. Он понял — брат на грани. — Что Вы скажете на это, Лукас? — Это правда, ректор Ченс. Папирус никогда не врет. Санс улыбнулся. Бледные лица лучших выпускников колледжа улыбнулись тоже. *** — Ты злишься на меня? — тихо спросил Папирус, еле поспевая за Сансом, который большими шагами шел в берлогу праздновать позорное увольнение. — Ты не мог поступить по-другому, иначе тебя отчислили бы. Я смогу найти другую работу, — не оборачиваясь, буркнул Санс, оправдывая Папируса в своих же глазах. Получалось из рук вон плохо. — Ты злишься на меня? — отчаянно повторил Папирус, хватая Санса за предплечье. Тот остановился. — Да, злюсь, — убедительно ответил собеседник, глядя в глаза. — Ты не представляешь, как сильно я злюсь. Я думал, что смогу стать для тебя семьей, а в итоге мы не смогли стать даже друзьями. Сейчас я иду пить, если ты не хочешь, чтобы я избил тебя, то вали домой. Больше мы не увидимся, брат. Санс обернулся на последок и улыбнулся, казалось, искренне, сверкая искусственным клыком, вырвал руку из крепкой хватки брата и ушел. «Больше мы не увидимся, брат». Папирус послушался, остановился и беспомощно смотрел, как фигура Санса становится все прозрачнее вдали. Он поймал себя на мысли, что надеется на то, что брат обернется. Но он шел прямо и уверенно, он не обернулся. А потом, когда солнце уже догорало у горизонта, Папирус осел посреди дороги на теплый асфальт. Стало неудобно, и он встал и ушел в противоположном направлении. Он второй раз лишился брата. *** Через полгода, когда была уже глубокая осень, а Папирус успешно обучался на втором курсе, они встретились в последний раз. Столовая как всегда кишела шумной жизнью. Папирус еще весной устроился на работу, так что теперь на совершенно законных основаниях наслаждался столовской едой, купленной за собственные деньги. Он не сразу обратил внимание на вибрирующий телефон, беспечно болтая с, кажется, другом. — Чувак, тебе смс, походу, — заметил собеседник, отправляя в рот очередную порцию макарон. — Что, телки пишут? К тебе всегда больше внимания, чем ко мне. А ты и не ценишь, болван! — Ой, заткнись и ешь, — улыбнулся Папирус, переводя взгляд на старый мобильник. «В сортире на третьем этаже. Сейчас.» Номер неизвестен. — Че там? Я угадал? — с набитым ртом интересовался парень, пытаясь разглядеть смс. — Ничего такого. Очередной спам, — соврал Папирус, допивая полупрозрачный морс из битого стакана. — Мне надо идти, увидимся на лекции. Только попробуй не приди, сегодня я не стану отмечаться за тебя! — Ты жесток! — вынес вердикт юноша, театрально схватившись за сердце, и нахмурился, провожая взглядом высокую фигуру друга. А потом также беззаботно продолжил трапезу, когда тот скрылся в толпе. — Вечно ты уходишь куда-то! Папирус не хотел идти ни в какой сортир, ладно, ладно, хотел, но. Нет, не знаю, думал он. Он понял, боже, конечно он понял. Никто другой не позовет его в дурацкий туалет, причем на третьем этаже, причем срочно. Он успел придумать кучу предложений, и почти продумал весь предстоящий диалог. Папирус почти улыбался, открывая не изменившуюся за полгода серую дверь. — Ей, придурок! Он не успел сообразить, как его грубо и бесцеремонно впечатали в стену, закрыв ладонью глаза. А потом, потом дыхание перехватило, когда чужие губы коснулись его собственных, так болезненно и жестоко впиваясь. Жарко. Папирус машинально обхватил руками стоящего перед ним, нащупал широкие плечи, поднялся выше. Шея. Еще выше. Бритый колючий затылок. — Ты еблан, Санс, мы же братья! — с издевкой выдал Папирус, вытирая слюну, когда от него отстранились и открыли глаза. Он улыбался. Санс улыбался тоже. — Я так скучал, ты, гребаный придурок! Второкурсник обмяк, завалился на Санса с объятиями, утыкаясь в широкое плечо. Все ругательства улетучились, и он лишь жалостливо чеканил: «Пошел ты, пошел ты нахуй, брат». Санс неумело обнял его тоже, похлопывая ладонью по спине. Так много надо было сказать, так много. Но они просто стояли и обнимались в пропахшем табаком сортире, среди сколотых раковин и побитых жизнью кабинок. Папирус четко понимал, что он должен ненавидеть Санса, он и ненавидел его все это время, или? Нет, он не мог. — Я уезжаю, — внезапно выпалил Санс, отходя от брата. — Мне предложили работу в крупном городе, и я согласился, — он неловко потер затылок. — Я хочу, чтобы ты поехал со мной, Пап. А? То есть, что? Он хочет разворотить все то, что Папирус так тщательно выстраивал долгими годами? Есть ли уверенность того, что на месте руин, Санс сможет возвести для Папируса новый мир, когда однажды он уже разрушил его и ничего не оставил взамен? Это неправильно! — Чего? То есть, ты… э-э. Санс, тебе ок? Я учусь, я здесь живу, я… Ты возвращаешься в мою жизнь снова, чтобы разрушить все то, что я имею, да? — Ты мне нужен. — А дальше что? Мы теперь кто? Братья? Семья? — Любовники, — оборвал Санс, растекаясь в улыбке, он упивался реакцией брата. Тот вздрогнул и нахмурил тонкие брови. — Ты еблан, какой же ты еблан. А знаешь, что еще? — М? — Я, кажется, понял, зачем тебе ошейник. Забери меня отсюда, Санс. Через полгода, когда была уже глубокая осень, а Папирус успешно обучался на втором курсе, они встретились в последний раз, потому что больше никогда не расставались.