Сердце на ладони

Дазаю быстро выпала возможность применить свои навыки в деле — книги больше ничему не могли его научить, а картинки в них, пусть и подробные до мелочей, продолжали оставаться картинками, совершенно бесполезными в приобретении нового опыта. Разве можно было найти что-то увлекательнее человеческого тела, шанс изучить которое Дазаю предоставили с великодушием. Видимо, слишком много у заботливого наставника оказалось расходного материала — познавай, сколько сил хватит. В первое время любопытство Дазая совершенно не имело пределов: ни брезгливость, ни усталость не останавливали его. Помнится, еще в самом начале обучения, когда от каждой страницы медицинских трудов веяло чем-то непостижимо манящим, родился неподдельный интерес: а могут ли гематомы оставаться на внутренних органах? И если да, то как они выглядят? Способно ли это в конечном итоге убить? Вопросы продолжали копиться, а равнодушные трупы быстро сменились живыми телами, резать которые оказалось куда занимательнее: кожа, плоть, мышцы, кости и следом — упругие и нежные, все еще подернутые кровавой пленкой органы. Было нечто безумно занимательное в том, как уже вырванное из груди сердце ещё некоторое время продолжало биться в ладони. Теплое, пока живое, способное покрыться синяками от легкого давления пальцев. Систола и диастола, так ведь сказал Мори-сан. Крови больше нет, амплитуда сокращений уменьшается и затихает. Главное — не упустить изменение цвета, а затем грамотно избавиться от излишков крови. Все просто. Мори-сан даже говорил, что такого человека потом еще можно спасти. Подштопать, отпоить лекарствами. Полноценным он, скорее всего, уже не станет, зато продолжит дышать и двигаться. Подобные эксперименты веселили лишь в самом своем начале, и Дазай довольно быстро предпочел им безыскусное и быстрое извлечение прямиком из раскрытой грудной клетки. Кажется, это случилось именно в тот момент, когда он сам ощутил себя таким же человеком: травмированным недостаточно, чтобы в сердечной мышце что-то разорвалось или омертвело. Чтобы она, отяжелевшая от проступившей через повреждения крови, окончательно замерла. Пусть тем счастливчикам и повезло пережить удар по самому хрупкому и уязвимому, но рядом с Чуей в последнее время боль была просто невыносимой. А такой внимательный обычно Дазай не уловил момент, когда же именно Чуя заразился от него жаждой смерти, постоянно идя напролом, отступая от плана, уничтожая все вокруг: окружение, подчинённых, даже себя. И игнорируя при этом любые увещевания. Даже шутки, обычно с легкостью выводившие Чую из себя, нисколько не помогали. Может, не так уж и далеки от правды они были, а Чуя и в самом деле влюбился так, что вконец голову потерял? Иначе с чего это он вел себя так, будто бы решив во что бы то ни стало доказать, какой он сильный. Какой он независимый от Дазая. Какой он... Это явно не было выслуживанием перед боссом — Чуя уже добился в мафии всего, что только мог. Скорее... попыткой покрасоваться незаменимостью перед самим Дазаем. Как если бы Чуя выбрал объектом своих чувств... Нет же, попросту невозможно! Это только Дазаю так не повезло. Но Чуе знать об этом совсем не обязательно. Зачем давать ему повод втоптать насмешками в грязь то, что Дазай сам с таким сожалением в себе признал. И теперь хранил в укромном уголке своего порядком побитого сердца, как какую-то драгоценность. Слишком часто он теряет самых дорогих. А сам — продолжает терзаться виной, что навлек на них проклятие. Навлек на них погибель. Где-то высоко, в сереющих облаках, надрывно вскрикнула птица. Словно звон будильника сквозь пелену сна это вернуло к реальности. Чуя с разметавшимися волосами казался дорогой поломанной куклой. Дазай не решался коснуться его снова после прекращения действия способности. Слишком боялся удостовериться, что Чуя больше не дышит. Никто не спасет их: ни его, ни Чую. И никогда не спас бы, потому что обнуление способности — лишь временная мера. Как сорвавшееся самоубийство. Их силы однажды их же и уничтожат: Чую — такой тяжелый, слишком мощный для хрупкого человеческого тела дар. А самого Дазая — осознавание того, что мир этот без него будет только лучше. Но намного ли? Тех, в чьи трепещущие сердца Дазай запускал свои пальцы, тоже невозможно было спасти. И если не Дазай, так кто-то другой занялся бы этим по приказу босса. Нет в этом ничьей вины: не будь главарем Мори-сан, не существуй мафии вообще, глупые люди все равно найдут себе подходящую смерть. Тем более, если сами так страстно к ней стремятся. Однако некоторые, быть может, могут обрести и спасение. Особенно те, что по-настоящему полезны, что способны заменить неудачников, которые легко цепенеют от страха, когда нужно обнять, растрясти, накрыть рот своим, силясь вдохнуть в легкие воздуха. Бегом нести на руках к машине. Позвонить в реанимацию. Но никчемный, парализованный шоком Дазай, замерший рядом с Чуей на дне громадной воронки, на кромке которой теперь перемешаны искалеченные тела своих и чужих, не способен ни на что, кроме внешней безучастности. Так это должно смотреться со стороны: равнодушием, отстраненностью, даже злорадством. Ведь уголки губ нервно приподнялись кверху и застыли. Подумать только, он на самом-то деле любит Чую! Пусть даже готовя себя к мысли, что больше любить некого... До того сильно хотелось закричать. Завыть. Раствориться в вечернем сизом тумане, лишь бы больше не чувствовать теперешней скорби. Больше и никогда. Но в гнетущей, ужасающей тишине Дазай услышал слабый и первый за последнее время вздох Чуи. И вздрогнул. Ему показалось, что его снова ударили в сердце.