Затишье перед бурей

Брок Рамлоу не спеша поднимается по узкой извилистой тропинке, ведущей от холодного и глубокого озера с прозрачной водой к небольшому дому между высоких сосен. Он двигается медленно, чуть устало. Холодная вода освежает после изнурительно жаркого дня, но вместе с тем вселяет приятную, тягучую усталость. Лучи заходящего солнца ласкают тело, золотя смуглую кожу мужчины, рассыпаясь тысячей бликов на оставшихся после купания капельках воды. Сейчас, когда небесное светило уже не обжигающе-злое, Брок с удовольствием подставляет ему спину и плечи. Привыкший работать в любых условиях, он тем не менее ненавидит выпивающую силы и саму жизнь жару, но любит холодное и коварное северное солнце. Поднявшись на самый верх склона, Рамлоу останавливается. На большой поляне перед домом Зимний Солдат, полуголый и босой, ведет бой с тенью. Нет, не так, не с тенью — с тенями. Броку кажется, что если присмотреться чуть внимательнее, то можно различить призрачные фигуры. Они обступают Солдата, тянут к нему руки, что-то беззвучно кричат или, может быть, шепчут. А Солдат танцует между ними, скользит по пушистому ковру из опавшей хвои, уворачивается от жадных рук, дерется с призраками, убивает их, но призраки поднимаются и снова окружают его. Они непрерывно кружат вокруг него, и на лице Зимнего Солдата из-под маски безразличия постепенно проступают отчаяние и боль. Любое, даже самое счастливое и безоблачное, прошлое — это тяжкий груз на плечах, но прошлое, которое у тебя отобрали и которое теперь возвращается по кускам, врастая в враз изменившуюся личность, — ноша почти неподъемная. Брок все тем же неспешным шагом обходит поляну по краю, бросает на перила крыльца футболку, которую до этого нес в руках, снятое с шеи полотенце, и идет к центру поляны, к Зимнему Солдату. Тот замечает, чувствует чужое — живое — присутствие, но не останавливает свой бессмысленный и заведомо проигрышный бой. И Рамлоу делает последний шаг и вплетается в этот страшный танец, ныряет в него как час назад нырял в ледяное озеро, и с теми же ощущениями. Обжигающе холодно и смертельно опасно. Потому что Зимний Солдат, пытающийся совладать со своими демонами, плохо себя контролирует. Потому что Рамлоу не просто скользит среди призраков, он сливается с ними, становится еще одной тенью, давая Зимнему Солдату в противники что-то более материальное, чем воспоминания. Потому что Брок Рамлоу — хорошо тренированный, умный и с огромным боевым опытом и знаниями, но просто человек. Он не может тягаться с идеальной машиной войны. Но это сейчас не имеет значения. Сейчас Зимнему Солдату не нужен равный противник, ему нужно просто побеждать. И он побеждает, раз за разом отбрасывая от себя очередного призрака, а вместе с ним и Рамлоу. А Брок раз за разом возвращается, сливаясь с очередной тенью, готовый к тому, что следующий удар Зимнего Солдата может оказать последним не только для тени, но и для него самого. В конце концов Зимний Солдат сбивает Рамлоу с ног, прижимает к земле, передавливая локтем горло, и заносит для последнего удара левую, металлическую, руку. Через синие пустые глаза на Брока глядит смерть. И Рамлоу улыбается ей, как старой подруге, и не закрывает глаза, когда ему в лицо летит кулак. Опавшая хвоя взметается, гася удар. Рамлоу кожей на виске ощущает холод металла — смерть опять прошла мимо, задев его краешком длинного платья и обдав морозным запахом духов. Барнс, сейчас уже Барнс, убирает локоть от его горла. Он тяжело и загнанно дышит, глаза зажмурены, Рамлоу чувствует, как подрагивает от напряжения сильное тяжелое тело, чувствует чужое дыхание на своих губах, чувствует, как щеки касается влажная мягкая прядь, сбежавшая из-под резинки. Со стороны они, должно быть, представляют весьма занятное зрелище. Брок аккуратно пробует пошевелиться, и Барнс тут же откатывается в сторону и поднимается. Наклоняется, протягивает руку — правую, живую — Рамлоу и вздергивает его на ноги одним слитным движением. Брок поводит плечами, стряхивая с кожи налипшие иголки, и чуть морщится — на хвойном ковре приятно валяться, но на него неприятно падать, тем более если это приходиться делать не один раз. А Барнс все еще не желает отпускать его запястье. Он стоит, по-прежнему напряженный, опустив голову, волосы падают на лицо, и дыхание никак не желает выравниваться. Рамлоу слишком хорошо знает возможности Зимнего Солдата, чтобы это казалось ему нормальным. Он придвигается ближе и кладет ладонь Барнсу на загривок, под куцым беличьим хвостиком, притягивает к себе, заставляет упереться лбом в лоб. Барнс закрывает глаза, на этот раз просто закрывает, не зажмуривается. Рамлоу молчит. Барнсу не нужны сейчас слова. Ему нужно пережить не в одиночестве собственный срыв. Рамлоу это хорошо знает — не раз и не два видел такое, не раз и не два стоял вот так как сейчас после спаррингов, которые ничем не отличались от драки, и слушал иногда рыдания, иногда ругань, иногда чужое тяжелое дыхание. Да что там, Рамлоу прекрасно помнит, как сам цеплялся за плечи своего тогдашнего напарника и глотал горькие злые слезы. И как целовал потом разбитые им же самим губы, тоже помнил. Фил тогда позволил ему все — и бить себя, и целовать, и трахать. А теперь Рамлоу точно так же готов позволить все Джеймсу Бьюкенену Барнсу, Зимнему Солдату. Все, что захочется. Все, что будет нужно. Постепенно дыхание Барнса выравнивается. Расслабляются сведенные напряжением мышцы. И Барнс, наконец, разжимает пальцы, отпуская его руку, но отодвигаться не спешит. У него мокрые ресницы и алые искусанные губы. И даже удивительно, как грозный Зимний Солдат — страшная сказка для тех, кто живет и дышит войной, — может быть таким беззащитным и трогательным. Но такой раздрай хуже, чем откровенная ярость или агрессия. Рамлоу осторожно поглаживает кончиками пальцев шею Барнса, потом позволяет руке соскользнуть на плечо. Под ладонью шрамы и холодный металл. Барнс вздрагивает всем телом, словно хочет отодвинуться, но Брок удерживает его. Он прекрасно понимает, что для Барнса сейчас ласкающие прикосновения к шрамам и протезу болезненны и мучительны. Металлическая рука — это то, что Джеймс Бьюкенен Барнс не ассоциирует с собой. Металлическая рука — это Зимний Солдат. Это символ того, что было у Барнса отнято, символ боли, войны и смерти. Это чуждое, чужое, неправильное. И такое отчуждение — это очень плохо. Потому что однажды Барнс может просто не выдержать этой двойственности и слететь с катушек. И тогда остановить его можно будет только пулей в висок. И поэтому сейчас Брок Рамлоу, настороженно ловя каждую реакцию Барнса, осторожно и бережно ласкает его шрамы, и прослеживает путь по другой, живой, руке — по теплой влажной коже ладони до запястья, от запястья до локтя, отыскивая кончиками пальцев едва заметный шрам на внутренней стороне руки, от локтя до плеча, стряхивая прилипшие сосновые иголки, — и дальше синхронизирует свои движения, одинаково разминает и сильные мышцы под кожей, и жесткий металл, прикосновениями стараясь объяснить то, что не получается объяснить словами: «Это тоже ты. Это не плохо и не хорошо. Это просто факт. Его надо принять. Не смириться, нет. Смиряются только те, кто уже сломлен. Принять, пропустить через себя, встроить в себя и жить дальше. Обновленным. Более сильным. Менее уязвимым.» И постепенно Барнс успокаивается уже окончательно. Исчезают беззащитность заплутавшего в своих воспоминаниях человека, боль и отчаяние, но отчужденность, безразличие и холодность высокоточного оружия тоже уже не появляются. Барнс медленно, но верно собирает себя в кучку. И Рамлоу позволяет себе немного расслабиться — кризис миновал, очередной этап становления новой личности завершен. Теперь можно выдохнуть. Брок хочет разжать объятия и отодвинуться, но Барнс не дает. Он зеркалит движения Рамлоу, кладя руки ему на плечи, тянет еще ближе и мягко целует. Даже не целует, скорее прикасается губами к губам — осторожно, несмело, словно спрашивая разрешение и боясь получить отказ. Рамлоу не отказывает. Он приоткрывает рот, углубляя поцелуй, и обнимает Барнса за плечи одной рукой, а другой стаскивает резинку и зарывается пальцами в густые волосы. А в ответ ласкают его спину, плечи и загривок живая и металлическая руки. И целуя Баки Барнса, Рамлоу каждой клеткой своего тела чувствует тяжелый темный взгляд. И ему не надо оборачиваться, чтобы знать, что на крыльце дома, стиснув перила так, что крепкий брус трещит под ладонями, стоит Стив Роджерс. В конце концов, Барнс разрывает поцелуй. Смотрит через плечо Рамлоу и отодвигается, разрывая и объятия. Рамлоу кивает, принимая это как должное. Окончательно стряхивает с кожи хвою и хлопает Барнса по плечу. — Пойдем в дом. Ужинать пора. — Строгий распорядок дня — залог здоровья и бодрости духа? — усмехается зацелованными губами Барнс. Шутка не бог весь какая смешная, но для парня, который о юморе последние полвека вообще никакого понятия не имел, просто верх остроумия, и Рамлоу улыбается в ответ. Ужин проходит в молчании, Барнс снова погрузился в себя, Роджерс старательно смотрит куда угодно, только не на своего вновь обретенного друга, а Рамлоу просто интересно, когда Капитан Америка в дополнение к эмоциям включит еще и мозги. Спать все расходятся так же молча. А посреди ночи Брок просыпается от того, что кто-то осторожно приоткрывает дверь в его комнату. Блеск металла выдает незваного гостя. Рамлоу приподнимается на локте, давая понять, что не спит. Барнс бесшумно проскальзывает в комнату, доходит до кровати, ложится рядом и так же несмело и вопросительно, как раньше целовал, кладет металлическую ладонь на грудь Рамлоу. И Брок снова не отказывает и целует уже сам, притягивая к себе и позволяя опрокинуть себя на постель. Барнс аккуратен и несколько не уверен, хотя то и дело в его движениях и мимике проскальзывают отголоски того красавца-сердцееда и искусного любовника, которым он был когда-то давно. И сейчас Барнс словно вспоминает об этом, восстанавливает еще одну часть себя. После Барнс засыпает почти мгновенно, трогательно свернувшись клубочком. А самому Рамлоу не спится. И он встает, поправляет на Барнсе сползшее одеяло, надевает джинсы и выходит курить на крыльцо. Следовало бы включить фонарь над дверью, но не хочется портить тишину и загадочность ночи электрическим светом, поэтому Рамлоу на ощупь ищет оставленные на перилах сигареты и зажигалку. Почти полная пачка находится почти сразу, а вот зажигалка куда-то подевалась. Брок ищет ее, ругаясь про себя, до тех пор пока не слышит едва заметный шорох одежды и чьи-то тяжелые, но очень тихие шаги в темноте. Кто-то большой и достаточно тяжелый идет от озера к крыльцу и останавливается перед ступенями. Щелкает колесико зажигалки, и вспыхнувший огонек освещает лицо Стива Роджерса. Капитан неспешно поднимается по ступеням, — добротные дубовые доски едва слышно поскрипывают под его ногами — останавливается перед Рамлоу и протягивает ему все еще горящую зажигалку. Брок не берет ее, просто наклоняется, прикуривает и захлопывает крышку, гася крохотное пламя. Стив молча кладет зажигалку на перила. — Почему именно ты? — спрашивает он. Его голос гулко разносится по окрестностям. — А сам как думаешь? — Брок с наслаждением затягивается. — И не ори. Ночь вспугнешь. Стив некоторое время молчит, а потом совершенно неожиданно выдает: — Потому что я дурак. Рамлоу усмехается темноте. — Внезапно, — говорит он, — но отчасти справедливо. А если подумать еще? На этот раз молчание затягивается, и Рамлоу в конце концов надоедает ждать ответа. — Потому что он мне доверяет, Стив. — Тебе? Почему? Удивление Роджерса такое искреннее, что Броку хочется смеяться. А еще двинуть этому идеалисту в челюсть, чтобы спустился с небес на землю, и напомнить, что мир не крутится вокруг Капитана Америка. — Потому что меня, на данный момент, он знает гораздо лучше, чем тебя. Это я учил его обращаться с новым оружием, я тренировался с ним, я видел, как его обнуляли. Мои ребята прикрывали его, когда он выполнял свою работу. Сейчас, как это ни будет для тебя обидно и непонятно, для него я — настоящее, а ты — прошлое, причем весьма зыбкое и призрачное. Ты очень важен для него, но он пока не понимает почему, и это его пугает. И твое отношение делу не помогает. — Почему? — Потому что ты видишь в нем только Баки Барнса, своего потерянного друга и свою потерянную любовь, — при этих словах Стив напрягается, а Брок снова усмехается. — Да не дергайся ты так. Ничего в этом плохого нет, во всяком случае, в нынешнее время. Но проблема в том, что он уже не только Баки Барнс. Он был Зимним Солдатом. — Убийцей, — тихо, словно бы про себя, говорит Роджерс, и Рамлоу начинает ощущать раздражение. — Не больше, чем ты сам. И если ты успел нафантазировать себе о невинных жертвах, то лучше выкинь эти фантазии к чертям собачьим. Невинных среди целей Зимнего не было. Стив задумывается, а потом качает головой. — Не понимаю. — Так мозги включи, наконец! — раздражение все же прорывается наружу. — Никто не посылает высококлассного убийцу против обывателей. Это глупее, чем колоть орехи Королевской Печатью. Это во-первых. А во-вторых, я не знаю, какой ГИДРА была в твое время, но я знаю, какой она была в последние годы. Это была высокоэффективная, очень продуманная и очень разборчивая в средствах организация, потому что жила в подполье. И никто в ней не резал пачками невинных людей просто ради развлечения. Да и не ради развлечения тоже. Бессмысленные жертвы среди мирного населения были опасны для ГИДРЫ, а значит, недопустимы. Даже Щ.И.Т. мог себе позволить наплевательское отношение к сопутствующему ущербу. А вот ГИДРА — нет, потому что иначе не выжила бы. Как только она перестала стесняться в средствах и попробовала высунуться, то не просуществовала и полутора лет. Стив не отвечает. А Рамлоу только и может, что покачать головой. Обладая прекрасными задатками в плане ума и логики, способностью очаровывать одной улыбкой, невероятной харизмой и незаурядными лидерскими качествами, Стив Роджерс почти не умеет всем этим пользоваться. Прекрасный тактик, но посредственный стратег и никудышный политик. Собственно, звание капитана сейчас для Роджерса — потолок, потому что все, что выше, он просто не умеет. Выше его не научили. Да и вообще не учили скорее всего, а до того, что умеет, Стив дошел сам. И это подтверждается тем, что все свои навыки и умения Роджерс начинает применять только в экстремальных ситуациях, а стоит ситуации перестать быть острой, как Стив тут же начинает мыслить лозунгами, цитатами из Библии и проповедями. Типичнейшая ошибка для самоучки-идеалиста. Молчание длится долго. Рамлоу почти докуривает вторую сигарету, когда Стив снова решает заговорить. — Значит, сейчас Баки — Зимний Солдат? — Не совсем. Сейчас две личности срастаются в одну. Он не Зимний Солдат, которого знал я, но и не Баки Барнс, которого знал ты. Он становится кем-то иным. Это трудный процесс. Но он справляется. — Я могу ему помочь? — Ты можешь ему только не мешать, — Брок тушит сигарету. — Не относись к нему как к Зимнему Солдату, но и не зацикливайся на Баки Барнсе. Попробуй узнать его заново. Попробуй понять, насколько он изменился, и прими эти изменения. Это трудно, но никто не знает, какими бы стали вы оба, если бы прожили лет двадцать нормально, но отдельно друг от друга. Подумай об этом. Брок поворачивается, чтобы уйти в дом, но Роджерс удерживает его за локоть. — Зачем это тебе? — спрашивает он. — Я своих не сдаю и не бросаю, — отвечает Рамлоу. Это далеко не вся правда. Но добавлять Рамлоу ничего не собирается, хотя Роджерса явно не устраивает ответ, и его хватка уже болезненна. Они так и стоят, глядя друг другу в глаза сквозь темноту, до тех пор, пока тихо не открывается дверь, и на пороге сонным взъерошенным приведением не возникает Барнс и не включает лампочку над дверью. Свет бьет по глазам. Рамлоу и Роджерс недовольно жмурятся. А Барнс окидывает их настороженным и тревожным взглядом. Он явно примчался сюда разнимать и спасать, только еще сам не решил, кого от кого. Заметив, что Роджерс сжимает локоть Рамлоу, он делает шаг вперед и мягко и просяще произносит: — Стив. Роджерс немедленно разжимает руку. А Рамлоу, не позволяя себе ни поморщиться, ни потереть затекшую руку, успокаивающе говорит: — Все нормально, Джеймс. Мы просто разговаривали. Все хорошо. Барнс не верит. Он переводит взгляд с одного на другого и хмурится. Брок устало вздыхает и осторожно сжимает его плечо. — Все, правда, хорошо. Пойдем спать. Он мягко уводит Барнса в дом, оставляя Роджерса на крыльце. Барнс не спорит и покорно идет за Броком. На следующее утро Стив задумчив и рассеян до отсутствия в реальности. Вчерашний разговор не прошел даром, и Роджерс начал думать общепринятым способом, оставив лозунги за скобками уравнения. Рамлоу прикидывает, стоит ли подкинуть ему еще информации к размышлению, но решает, что пока рано. Поэтому он, поймав вопросительный взгляд Барнса, просто качает головой «Не мешай!» и подвигает Роджерсу чашку с кофе. Стив машинально благодарит и снова погружается в себя. Он несколько дней избегает Рамлоу и активно общается с Барнсом. Впрочем, он больше не давит и не пытается заставить Барнса вспомнить, просто мягко рассказывает и расспрашивает о прошлом, подмечая малейшие изменения в поведении друга. И Барнс в ответ на это ощутимо расслабляется и успокаивается. Только ночевать он по-прежнему приходит к Рамлоу. Это не всегда заканчивается сексом, иногда ему просто не хочется спать в одиночестве, и тогда Брок обнимает его и почти до рассвета перебирает очень мягкие на ощупь волосы, а сам потом спит до полудня, пользуясь редкой возможностью пожить в родном биологическом режиме. Через несколько дней, возвращаясь после пробежки, Рамлоу опять видит, как Зимний Солдат сражается с тенями. И на этот раз тени воплощаются в Стиве Роджерсе. Брок обходит поляну, несколько минут любуется на спарринг двух суперов, а потом идет в душ. Когда он спускается на кухню, чтобы приготовить ужин, то видит через окно, как Стив судорожно, словно боясь поверить в реальность происходящего обнимает Барнса, а тот улыбается, положив голову ему на плечо и прикрыв глаза. Брок только улыбается, глядя на эту картину, и возвращается к готовке. А через полчаса эти двое заваливаются на кухню, мокрые от пота, с налипшей на плечи хвоей, и какие-то посветлевшие и радостные. И даже изгнание из кухни в душ под угрозой полотенца этой радости не уменьшает, напротив оба сперва совершенно офонарело смотрят на бывшего командира и бывшего сослуживца, потом переглядываются и начинают ржать. Броку и самому смешно. Все-таки есть что-то вдохновляющее и одновременно дикое в том, чтобы гонять кухонной утварью двух идеальных солдат и по совместительству кумиров собственного детства. Впрочем, времена, когда Капитан Америка и Баки Барнс были для маленького Брока кумирами, прошли задолго до того, как он впервые узнал о существовании Зимнего Солдата, поэтому обоим весельчакам все же прилетает пониже спины, что вызывает еще больше веселья. Но в конце концов оба ретируются и возвращаются уже вымытыми и переодевшимися. Они выглядят сущими мальчишками, счастливыми и влюбленными. Брок это не комментирует, но готов к тому, что ночевать сегодня будет один. Но ночью он снова просыпается от тихого звука открываемой двери. Барнс ложится рядом и целует в плечо. Его движения еще более неуверенные, чем неделю назад. Брок не спрашивает, что случилось, просто обнимает его и притягивает ближе. Утром у Стива тоска и разочарование во взгляде, а у Баки очень виноватый вид. И Броку хочется врезать им обоим. Но он молчит, наблюдая за развитием ситуации. Потому что бывают в жизни моменты, когда трое — это уже толпа, да и не горит он желанием лезть туда, где и без него тесно. Девять ночей спустя Рамлоу, оставив спящего Барнса в своей кровати, выходит на крыльцо курить. Стив стоит облокотившись на перила и смотрит в ночь. Он оглядывается на звук шагов и молча кивает. Рамлоу подходит и становится рядом. Он находит на ощупь пачку сигарет, а зажигалку ему опять протягивает Стив. И Брок опять не берет ее, только прикуривает и захлопывает крышку, гася огонек. Они стоят рядом и слушают тишину. А когда Брок докуривает сигарету и собирается уйти, Стив внезапно спрашивает: — Значит, для тебя я не был своим? — Прости? — Ты сказал, что своих не сдаешь и не бросаешь. Рамлоу вздыхает и снова тянется за сигаретами. Закурив, он выдыхает дым через ноздри и говорит: — Знаешь, когда-то давно до прихода европейцев на этой земле жили другие люди. Кочевники, пастухи, воины, охотники, поэты и мудрецы. Их уже нет, и их мудрость потерялась в веках. Остались одни крохи. Так вот эти люди считали, что к любому месту ведет много дорог, — он делает паузу и добавляет: — Стив, если бы ты не был для меня своим, ты не находился бы сейчас в моем доме. Если бы ты не был своим для моих ребят, ты бы совершенно спокойно вышел из Трискелиона, но вот вряд ли доехал бы туда, куда хотел. Экспансивная пуля в голову убила бы даже тебя. А Пирсу ты живым был не нужен. Про лифт, торговый центр и прочее безобразие спрашивать будешь? Или обойдемся? — Брок все же меняет серьезный тон на привычный обоим чуть насмешливый. — Обойдемся, — отвечает Стив. Он явно уже сложил для себя картину и сейчас просто подтверждает свои выводы. — Разве что… Насколько серьезно было про три могилы? Брок, не удержавшись, фыркает. — Заброшенная промзона, земли как таковой нет, местами асфальт, местами бетон, а под ними канализация. Ну на сколько это может быть серьезным, Стив? Там вас разве что в коллекторе можно было утопить. Достойная была бы смерть для героя нации. — Почему ты не сказал об этом тогда? — Потому что в ГИДРУ я пришел добровольно и, хотя мне не всегда нравились ее методы, от ее целей я не отказывался. — Брок… — начинает Роджерс. Рамлоу прерывает его. — Я — из ГИДРЫ, Стив. И тебе стоит помнить об этом, — он тушит сигарету, словно ставя точку в этом вопросе. Стив долго молчит, а потом кивает: — Я буду об этом помнить, — а потом осторожно берет лицо Брока в ладони и целует. Неумело, но настойчиво. Это неожиданно и совершенно не соответствует привычному поведению Роджерса, и потому Рамлоу реагирует далеко не сразу, но потом все же мягко разрывает поцелуй и говорит то, что никогда никому не говорил, справедливо полагая, что если уж кто-то пытается залезть к нему в штаны, то этот человек вполне понимает, что и зачем делает. — Стив, не стоит делать того, о чем пожалеешь. — Не пожалею, — упрямо возражает Стив и снова тянется целоваться. И Брок целует его уже сам и тянет в дом. Опыта у Стива — кот наплакал, но все искупается энтузиазмом и выносливостью. Барнс в постели гораздо более спокоен и аккуратен по отношению к партнеру. В конце концов, у Брока не остается сил на то, чтобы вернуться к себе, и он засыпает, чувствуя на шее горячее дыхание доверчиво прижавшегося Роджерса. Будят его настойчивые поглаживания. Прохладная металлическая ладонь мягко касается груди и шеи, а на живот несмело ложится живая и теплая. Рамлоу поворачивается на бок, обнимает Барнса за шею и тянет в поцелуй. А со спины его обхватывают горячие сильные руки. Стив целует Броку спину, а потом тянется через его плечо к Баки. Барнс оставляет на мгновение губы Рамлоу и целует уже Стива, но его ладонь по-прежнему ласкает грудь Брока. — Я вам переходник, что ли? — притворно ворчит Рамлоу. Джеймс тихо фыркает и, смеясь, утыкается ему в плечо. А Стив отчаянно краснеет и пытается ретироваться из кровати. Естественно, никто его не отпускает. Вечером того же дня Брок возвращается с озера и видит у крыльца черный джип из тех, что используют правительственные структуры. Он приглядывается к машине и спокойно идет в дом, привычно бросив полотенце и футболку на перила. Из кухни раздается знакомый голос: -… судьба сержанта Барнса, Капитан, то никто не собирается предъявлять ему обвинения в убийствах. Он не отвечал за свои действия, и тому есть доказательства. — Дело не только в нем, директор, — Стив явно не рад ни гостю, ни разговору. Брок входит в кухню. Человек, сидящий за столом спиной к двери, оборачивается на его шаги. Стив чуть подается вперед, словно собираясь вскочить. А Барнс едва заметно меняет положение тела. По прикидкам Рамлоу теперь ему не придется даже вставать, чтобы устранить незваного гостя. И судя по взгляду, Стив его останавливать не станет. Впрочем, этого Брок допускать не собирается. Он делает шаг вперед и крепко обнимает поднявшегося ему на встречу мужчину. — Здравствуй, Фил. Давно не виделись. — Почти три года. С Нью-Йорка, — Фил Коулсон обнимает его в ответ. Барнс расслабляется, а, глядя на лицо Роджерса, Брок очень жалеет, что у него нет рядом фотоаппарата. А еще он с сожалением понимает, что время отдыха закончилось. Они с Филом шли друг за другом всегда и никогда не боялись поворачиваться друг к другу спиной, даже когда были по разные стороны баррикады. И сейчас Фил не приехал бы в его убежище, если бы не было острой необходимости не только в Капитане Америка, но и в надежной боевой группе, командиру которой Коулсон сможет доверять безоговорочно. — Поужинаешь с нами? — предлагает Рамлоу. — Даже не спросишь, зачем я приехал? — улыбается Фил. Брок отвечает ему кривой ухмылкой: — Я и так это знаю. Фил остается на ужин, который проходит удивительно мирно, учитывая обстоятельства — к его концу расслабляется даже Барнс, для которого вторжение чужака сейчас равносильно объявлению войны, — и отказывается от предложения остаться до утра. Брок не настаивает. Он знает, насколько Фил любит ночные трассы, любит их пустынность и свободу, и понимает, насколько редко сейчас другу выпадает возможность ощутить их. А еще он знает, кто ждет его друга, дырявя мишени на стрельбище Щ.И.Т.а. Коулсон просит Роджерса подумать над предложением вернуться в Щ.И.Т., и Брок выходит проводить его на крыльцо. Там Фил останавливается и смотрит Броку в глаза. — Я бы хотел, чтобы ты тоже вернулся, — говорит он. Рамлоу усмехается. — Фил, я ведь из ГИДРЫ. Зачем тебе пятая колонна? Одного проекта «Озарение» не хватило? — Ты не из ГИДРЫ. Ты и есть ГИДРА, — поправляет его Коулсон. — Но ты — не Пирс, а я — не Фьюри. А что же до пятой колонны, то это будет моя пятая колонна, которая не допустит появления конкурентов. Что-то назревает, Брок, и мне это не нравится. Мне нужна боевая группа, которой я смогу доверять. И не говори, что твои ребята погибли в Трискелионе. Я слишком хорошо тебя знаю. — Ты переобщался с Фьюри и заразился от него паранойей, Фил, — морщится Рамлоу. — К сожалению, нет, Брок. — Все настолько плохо? Коулсон кивает. — Так ты вернешься? Вместо ответа Брок задумывается на несколько секунд и кладет руку на грудь Коулсону. Он, не разрывая зрительного контакта, аккуратно развязывает галстук Фила, потом расстегивает пиджак, жилет и рубашку, и накрывает ладонью длинный шрам. Он гладит уродливый рубец и спрашивает: — Что ты обещал Роджерсу? — Что легко, честно и чисто не будет, — отвечает Фил Коулсон. Рамлоу кивает. — Нужно, чтобы кто-то поднатаскал его в политике и психологии. Там хорошие задатки, но его никто ничему не учил. Лучше, если ты возьмешься за это сам. — Возьмусь, — соглашается Коулсон. — Хочешь сделать из него нечто большее, чем символ и полевой командир? — Не хочу, чтобы его сожрали шакалы. А при нынешнем раскладе это рано или поздно случится. Мне он нравится. Коулсон усмехается: — Это заметно, — и касается кончиками пальцев темных пятен на шее Брока. — Впрочем, когда-нибудь мне придется уйти и Щ.И.Т.у понадобится новый директор. Роджерс будет хорошим вариантом. Брок кивает. — Тогда Барнс станет заменой мне, — он убирает руку, позволяя Коулсону привести одежду в порядок. — Хорошо, — соглашается тот. — Сколько у нас времени? — Три недели — максимум. Брок снова кивает. — Мне в группу нужны снайпер и подрывник. Возможно, появятся еще вакансии, если ребята откажутся, но эти — уже точно. Коллинз погиб, а Санни… Ему на оперативную работу уже не вернуться. — Подрывника я тебе найду. Есть у меня на примете один парень. Правда, проблемный. У него определенные сложности с работой в команде и много тараканов в голове. Но я думаю, вы поладите. Он тоже прошел ГИДРУ. — Посмотрим. А со снайпером разберусь тогда сам. — А снайпер, мне кажется, у тебя уже есть, — Коулсон кивает на дом. — Пока он есть у Роджерса, — улыбается Рамлоу. — И они оба есть у тебя, — Коулсон смотрит на часы. — Мне пора. Он протягивает Рамлоу руку, тот пожимает ее и снова обнимает Фила. А потом Брок смотрит, как Коулсон садится в машину, и когда тяжелый внедорожник исчезает за деревьями, возвращается в дом. Там его ждет практически идиллическая картина — Стив сидит в кресле и делает вид, что рисует, а Барнс валяется на диване с планшетом в руках и, похоже, играет в какую-то игрушку. Рамлоу опускается в кресло. — Когда мы возвращаемся в большой мир? — спрашивает Джеймс, не отрываясь от своего занятия. — А мы туда возвращаемся? — Брок делает акцент на местоимении. — Что тебя связывает с Коулсоном? — Роджерс откладывает свой блокнот. — Мы вместе начинали. Вместе прошли первую учебку, вместе служили первые годы, потом он ушел в «белые воротнички», а мне это было неинтересно, и я остался в спецназе. Он был моим напарником и любовником, — вопреки ожиданиям на лице Роджерса не дергается ни один мускул, — и остается моим другом. И да, Стив, он знал, что я — из ГИДРЫ, и узнал об этом значительно раньше, чем рухнул Трискелион. — И он тебе верит… Это не вопрос, но Брок все равно отвечает: — Мы оба друг другу верим, Стив. — И ты пойдешь, потому что он позвал, — снова утверждение. — Да. Они смотрят друг другу в глаза. У Роджерса тяжелый темный взгляд. Броку даже немного странно, что герой нации умеет так смотреть, взглядом даже не убийцы — палача. Барнс отвлекается от планшета и приподнимается на локте, переводя взгляд с одного на другого. — Когда нас ждет Коулсон? — спрашивает в конце концов Роджерс. — Через три недели. — Хорошо, — Стив кивает и снова тянется за блокнотом. Барнс возвращается к своей игре, никак не комментируя ситуацию. А сам Рамлоу поднимается и идет к книжным полкам. Все прошло легче, чем он думал. Броку немного тревожно от мыслей, как сработаются снова, да и сработаются ли вообще, с группой «Страйк»; имеющий все основания обижаться Капитан Америка и изменившийся Зимний Солдат, но эта проблема решаема. Поэтому он просто берет книгу и возвращается в кресло. У них есть еще три недели, прежде чем они снова вернутся на войну. В конце концов, ни один из них троих не создан для мирной тихой жизни. Война — в их крови, смерть — в их душах.

Июль 2015 года.