рождественское стекло

Они встречаются в Берлине на одной из главных улиц, совершенно случайно. У Бакуго в руках — картонный стаканчик с глинтвейном и сигарета, у Тодороки — вэйп и, кажется, трдельник из чешской лавочки за углом. Бакуго проходил мимо, когда шел сюда. Он помнит, что Тодороки полюбил чешскую выпечку сразу же, как впервые побывал с Кацуки в Праге. — Сколько лет, сколько зим (сколько Лен, сколько Зин, пошел нахуй) — Тодороки оборачивается и смотрит на Бакуго издалека таким взглядом, словно он и не живой вовсе — ходячий мертвец, который отчего-то решил в канун католического Рождества разгуливать по мирным в эту пору берлинским улицам. Поездка в Германию — выдумка Очако. Кто бы еще мог ее выбрать? Бакуго был готов проводить выходные хоть в своей же квартире, лишь бы была выпивка и жратва, а остальное — так, неважно. Он уезжал в спешке, бронируя все за пару дней, покупая билеты по каким-то бешеным ценам, но вечером Очако пришла и сказала, что Мидории предложили два билета в Италию. И он пригласил ее. Бакуго не нашел причин спорить. Порвал второй билет и клочки Урараке швырнул в лицо. Нахуй. Бакуго ловит взгляд, склоняет голову к плечу, а после идет навстречу. По правде говоря, ему поебать. Ему не странно видеть Тодороки спустя шесть лет, словно бы ничего не было между ними, словно бы они еще там, в 2012. В 2012, где их «отношения» — на уровне инстинктов, примитивные и безвкусные. Эмоции были расфасованы в аккуратные вакуумные пакетики, которые выдавали раз в неделю по номеркам — пресные и вязкие, будто слизь. Просто обнять и плакать. Бакуго все еще бесится из-за того, что Тодороки тогда под шумок свалил в Дарем. — Не ожидал тебя здесь увидеть, двумордый. Бакуго подходит ближе, затягиваясь сигаретой и плотнее кутаясь в свою куртку — пару минут назад начался снегопад, который превращал город в место не то из волшебной повести, не то из старых уебищных немецких сказок, тех, которые еще не были адаптированы и пестрили пиздабольством. — Я здесь живу. Приплыли, блять. Кажется, в Тодороки ничего не изменилось. Даже взгляд все тот же — похуистическо-скептический, с примесью ледяной крошки. — Мне обещали в Германии сказку, как Братья Гримм… Наебали, прикинь? — Бакуго криво усмехается и видит, как уголок губы Тодороки дергается в усмешке, мол, Каччан, ты все-таки получил то ебаное письмо. Заебок. — Холодно у вас, двумордый. Это пиздец какой-то. В гостиницу они приезжают спонтанно. Шото, блять, даже среагировать не успевает: Бакуго вталкивает его внутрь номера и заходит следом. Пока Тодороки в экстренном режиме думает, засветить ему или лучше не стоит, его пригибают за шею и целуют. У Бакуго горячие губы, будто он горит. И дышит Шото в лицо никотином с пряным отголоском. А когда Кацуки суёт язык ему в рот, первые секунды Тодороки отвечает инстинктивно, мол, обычный поцелуй. И если закрыть глаза, наверное, разницу между девчонкой и Бакуго не почувствуешь. Хотя, Кацуки мразь еще та. — Закрой дверь, придурок. Бакуго безотрывно смотрит ему в глаза, мол «Тебя она ебёт?». Отступает на шаг, не глядя, нашаривает ручку двери за спиной и неслышно закрывает. Номер тут же погружается в полумрак. И уличный свет сквозь задвинутые шторы не проникает. Хуй что видно. Очередной поцелуй эволюционирует из слюнявой лизни в касание губ. Тодороки относительно приходит в себя. Бакуго скидывает кроссовки, не спуская с Тодороки глаз. Шото, как дурак, стоит и не вдуплит, что делать, что говорить. Ощущает, как горят губы и как конечности отходят от холода, отдаваясь неприятным покалыванием в пальцах. Хочется свалить нахрен от глаз напротив, пытающихся выжечь в нем дыру. Тодороки готов поклясться, что Бакуго видит его насквозь, даже не прикладывая к этому особых усилий. Единственное, что Шото может сказать — то, что Кацуки, как был злобной блядью с собственническими замашками, так ей и остался. У Бакуго перед глазами Тодороки. Тодороки весь из себя выхолощенный, такой подходящий к гостиничной, не лишённой лоска обстановке номера. Немного потерянный в пространстве, но всё такой же похуист. Смотрит на Бакуго задрав подбородок, с фантомным блеском снисходительной улыбки, затерявшейся в уголках губ. Ёбаная сука. И на этот раз Шото сам целует Бакуго, хотя у него внутренности от напряжения выкручивает. Под горячую челюсть кладёт ладонь, фиксируя лицо. Бакуго дышит Тодороки в рот адовой смесью пряного кофе с кисло-мятной жвачкой и мальборо. У последнего от какофонии ароматов скулы сводит. — Осторожней. Кацуки подхватывает Тодороки под бёдра, чувствуя, как приятно скользят ладони по ткани брюк, чуть приседает, чтобы подстраховаться. Взваливает его на себя. Шото вцепляется в чужие плечи и едва не до треска сминает в пальцах ткань футболки. А у Бакуго воздух из легких чуть не вышибает. — Ебатьпиздец ты тяжелый. Первые две секунды он уверен, что сейчас уронит его, а Тодороки продолжает возиться в его руках. Бакуго хочет двумордого на пол с высоты своего роста швырнуть. И швыряет. Только не на пол — на кровать. Ортопедический матрас пружинит, и Тодороки немного подлетает. Ударяется о изголовье и матерно шипит. Бакуго начинает целовать его, вжимая в мягкую поверхность, наваливаясь всем своим телом сверху. Тодороки ухмыляется, кладет ладонь поверх ладони Бакуго на своей шее. Кацуки давит на шею и проходится языком по чужим приоткрытым губам. А Шото дергает ворот его поло и скребет ногтями под челюстью, расстегивает молнию и кусает основание шеи. Пуговицы с треском отрываются от рубашки Тодороки и оглушающе громко катятся по начищенному ламинату. Живот у Тодороки идеально плоский и с косыми линиями мышц. А ещё у него куча бледных точек-родинок вразброс. Кацуки успевает облапать его всего буквально за пару минут, оставляя на коже фантомное ощущение горячих ладоней. Тодороки слишком серьезный и пафосный. Тодороки лежит, закинув руки на плечи Бакуго, с фирменным невозмутимым ебалом, будто он не может свалить раньше окончания сеанса и теперь вынужден торчать на сопливой хуево снятой мелодраме. Будто не лежит сейчас под Бакуго в первом подвернувшемся отеле. — Стой. Тодороки говорит таким тоном, каким отчитывают тупых детей. Кацуки недовольно шипит, но отстраняется. Хрен пойми, что двумордый удумал на этот раз. Садится на кровати, прижав голени Тодороки, и тянется к торшеру. Комнату заливает мягкий свет. Шото шарит по карманам пальто и матерится. Хмурит брови и выдает сухое «Ну блятьебать». В руке у него звенят тонкие осколки, на покрывало капает вода с антифризом. Он стряхивает их на пол и выуживает из кармана подставку с пряничным домиком. Фигурка мерцает красно-зеленым, покрытая фарфоровой стружкой. — Я всрал твое рождественское стекло. — Никто не знал об этой поездке. Бакуго заранее знает ответ. Но все равно спрашивает. —Спиздел кто? — Урарака позвонила. — А вы, суки, сговорились. Бакуго, до этого тихо посмеивавшийся, начинает ржать, как отбитый. Ржет почти беззвучно и с придыханием, будто его кто-то душит. Сипит. — Романтик ёбаный.