Колдуй, дерись и правь

      Локи давно смирился, что любить его не будут. Слишком много дров наломал, причём трудолюбиво, как лесник-ударник, везде где мог: в семье, в Асгарде, в Йотунхейме и Мидгарде.       Он был преисполнен чувства несправедливости: почему он всегда второй? В глазах отца, в глазах всего народа?       Недолгий вкус триумфа от чувства, что всё воздалось, прошло быстро, оставляя лишь горечь. Печаль сменяется злостью, и чем дальше, тем она росла. Но эта злость не адресовалась к Тору, не адресовалась к Мстителям и кому-либо ещё, стоящим на пути. Эта злость была к себе одному.       За то, что проигрывал, за то, что вообще решил заварить всю эту кашу. За всё, абсолютно. И за то, что не мог найти в себе силы пойти на попятное. Протянуть руку брату, перестать что-то доказывать себе и остальным такими вот способами.       Ненавидел себя за трусость, которая и мешала-то примириться: согласиться или предложить самому. А ведь наступить себе самому на горло, неся этим только благо себе и окружающим – не самое ли громкое доказательство, что он чего-то стоит, то самое доказательство чего бы то ни было себе и остальным?       Но тогда выходит, что будут любить не его, а смирного паиньку Локи, что тоже удручало.       В итоге он всё больше и больше запутывался в лабиринтах своих и чужих страхах, своих противоречий, разрушенных планов и неоправданных надежд.       Он уже думал возвращаться домой. Не под золотые своды Асгарда, где рос, нет. В лёд и скалы Йотунхейма, где родился и который принадлежал ему по праву, действительно по праву. Внутри Локи, казалось, уже был пустым, как и синие, скованные холодом просторы его родных (чужих, чужих, ЧУЖИХ) земель. Он не собирался возводить там своё новое царство на руинах старого, почти им разрушенного, нет. Он просто хотел остаться там, а ты, Тор, правь долго, вы Мстители береги свою планету, если кто и будет мешать, то уже не он.       Это было даже забавно – он их всех сплотил, благодаря ему они нашли друг друга, нашли своё место в этом мире, нашли своё предназначение. Он же остался ни с чём. Разве что…       Никогда он не любил красный. Цвет заката, который говорил, что день подошёл к концу, цвет крови, пролитой ради примитивного веселья, цвет плаща Тора, что всегда был впереди.       Но приглядевшись, Локи понимает, что нити-то алые. Да, как та же кровь, самая быстрая, самая насыщенная, но… но не пролитая за зря, а бегущая по артериям, даря жизнь и силы, наполняющая энергией. Ведьма не даст пролить кровь ради чего-то веселья.       Как закрепление и сплочение команды Мстителей, так и дар Ванды в такой же степени детище последствий от его поступков. Вижен тоже, но Вижен пурпурный и вообще Локи не нравится – больно унылый. Им бы победили Лафейсона в первые три минуты – сам бы сдался, лишь бы этот зануда замолчал, ну или ётун просто бы уснул.       С Вандой не уснёшь, а сдаться хочется просто из уважения. Поразительная сила.       Сначала Локи восхищается. Потом не верит и боится.       Она тянулась к нему, опасаясь, на всякий случай, прощупывая его мысли, чтоб знать, когда защищаться, но всё же старалась подобраться ближе. Не для переманивания на свою сторону, и даже не потому что, по сути, он единственный кто мог её понять – понять, что такое одиночество, невозможность отомстить, с той лишь разницей, что Локи триумф врагов наблюдал, а Ванде пришлось этому ещё и поспособствовать, поняв, что для общего блага порой нужны радикальные методы. И прощение врагов - самый радикальный из них. Нет, он просто ей нравился, даже со всем багажом своего прошлого. Мрачного, горького и бесконечного, как небо над миром, где он родился, словно отмеченный навсегда этой тьмой.       И это было странно, ненормально, ещё более ненормально, чем он сам или она.       Дело было далеко не в том, что он – потенциальная угроза, а она – первая, кто кинется её устранять, и без замедления бросится в бой против него. Это всё равно было не как с Тором. Тор был готов с ним драться, но сохранить жизнь, в надежде, что брат станет благоразумным, перерастёт. Нет, Ванда разорвёт его на клочки ради своих и себя, но не станет чего-то ждать, лишь наблюдать. С превеликим интересом.       У него просто не укладывалось в голове, что он кому-то нужен. Когда до него доходит, что чувства Ванды к нему более серьёзные, чем любопытство, даже чем привязанность (хотя даже это слово по отношению к нему, вызывало у Локи лёгкую дрожь), ему хочется ещё сильнее затеряться в Йотунхеймских скалах.       Он не хотел называться Ванду ненормальной, но если она не врала, то у неё точно не все дома. Нормальные существа что-то хорошее к нему испытывать не могут. Тор просто помнит, каким он был раньше и верит, что где-то внутри Локи сидит тот старый добрый младший братец: осторожный, весёлый, чьи шкоды превращались во всеобщее веселье. Ванда его таким не знала, он предстал пред ней то полуодержимым завоевателем, рушащим всем живое, то сломленным пленником и изгнанником. При том, что у неё самой не было ни тяги к мировому господству, ни стремления все защитить и приголубить. Нет, как раз последнее вроде было и не чуждо, но что Локи и знал, так что, что не жалость её к нему тянула. Она не была им одержима, не искала в нём и союзника, даже не обеляла образ. На всякий случай опасалась, но не боялась.       Нити были алые, как огни Муспелльхейма, и только дурак мог в них сунуться. А Локи в них решил не просто руку сунуть, а нырнул весь. Для приличия он подходил осторожно, ощупывая почву и осматривая со всех сторон, ожидая до последнего, что ведьма рассмеётся в лицо, что что-то здесь не так.       Не рассмеялась. Всё так.       Она могла на него злиться, бывало, он её раздражал, но что забавно – он перестал всё это испытывать по отношению к себе. Таким же чудовищно неестественным, как осознание, что ведьма его любит, было и осознание, что он, наконец, чувствует умиротворение. Он уже и забыл, каково это.       И сохранение Мидгарда это уже не условие, а плата. И с каждым днём она кажется всё ничтожней и ничтожней. С ним его ведьма.       А в Йотунхейме рассвет, как оказался, был. Белый луч отрезал горизонт от неба, рассеивая молочно-серую дымку. Свет не уничтожал тьму, он сливался с ней в бесконечной гармонии и благости.