светлое нефильтрованное

      Сжевывая фильтр третьей подряд тлеющей сигареты, сцепившись тазовыми костями с жесткой деревянной табуреткой на засранной кухне, Ваня чувствует невменоз, немоту в коже и тотальную неспособность отыскать среди кучи хлама пепельницу, поэтому стряхивает на паркет. Совсем по-свински получается, Светло сам бы ткнул мордой в испачканный пол гостя, позволяющего себе подобное на его хате, но сейчас он дает себе скидку на обстоятельства.       Пространство как будто не прогружается дальше расстояния вытянутой руки, прорисовка предметов и теней упала до минималок, потому что очки остались в куртке. Новые очки. Надевать их сейчас было бы актом самоуничтожения — ему трудно дается привыкание к линзам, толстеющим прямо пропорционально падению зрения. Дело даже доходит до рези в глазах, головокружения и подташнивания, а последнее в нынешнем состоянии Вани может стать фатальным для окружения.       Светло как-то размышлял вслух, мол, как понять, когда вообще наступает «завтра» и возможно ли это в теории. Самый лыковяжущий из компании алко-философов тогда ему ответил, что «нет, конечно, ты чего? смари: завтра — такая хуйня, которая одновременно наступает и не наступает, потому что когда приходит завтра оно превращается в сегодня, так что сказать, что завтра пришло — невозможно, понял? ну и тупой же ты». Теперь-то Ваня точно бы размазал тому умнику ответные аргументы по опухшей харе, потому как уверен, что смог нащупать эту якобы несуществующую грань. Вот оно, завтра, пришло, в то время как Светло застрял в поганом сегодня, где он как не в себе лобызался со старым другом в толчке. Друг был вовсе не против, более того, сам выступил инициатором. Друг присел на крышку унитаза, чтобы удобнее было зубами оттягивать чокер, по угару напяленный Фалленом где-то на первых двух бутылках «Души Монаха». Друг выжал из него «какого хрена, Слава?», когда вдруг вскочил, как ошпаренный, и молча вышел-вывалился в коридор, по привычке хлопая по выключателю и оставляя Светло наедине с такой же озадаченной и оттого немой темнотой.       Сейчас, на желании отвлечься пролистав подписки соцсетей, Ваня понимает, куда и зачем друг так сорвался. Если все нормальные люди по пьяни названивают своим бывшим, то Слава Карелин записывает сториз в инстаграме для Жидка. И тут уж либо Карелин такой мудак, что прознал о Ваниных непацанских чувствах к нему и с недотраха решил отхватить нового опыта, а когда не вкатило, максимально криво съехал, либо… да хуй там проссыт, какая еще у него может быть мотивация, это же Карелин — поди гадай куда пизданет.       Светло помнит Славу с другой фамилией, с другим статусом, с ясными искренними зрачками. Он не знает, почему вносит в список особо важного именно зрачки. Возможно потому, что именно их до абсурдного сильно не хватает с тех самых пор, как того стали нет-нет да узнавать на улице. Некоторое время Ваня наивно винил во всем вечно запотевающие от перепада температур очки и общую серость Питера, на фоне которой могло создаться ложное впечатление потускнения знакомых глаз, но самообман длился недолго. Невелика потеря, думал он. Ошибался, разумеется.       Парадокс, но при всем Ванином откровенном неравнодушии к Славиной раздутой хайпом до неузнаваемости персоне, плевал он на льющееся на него, Славу, говно в сети и громкие (оправданные) обвинения в лицемерии. Кричал другим в лицо, мол, вы предали андеграунд! продались! — а сам полез в телек по первому же приглашению; ну с кем не бывает, правда ведь? Не правда. Просто Фаллен, если задуматься, вообще не представляет, что нужно сделать Карелину, чтобы он испытал нечто хотя бы близкое к разочарованию или отвращению. Кажется, кто-то слеп и в прямом и в переносном смысле; причем, последнее вполне осознанно и добровольно.       Карелину, по всей видимости, ой как икалось в гостиной, никак иначе не оправдать его появление в дверях кухни. Ваня не видит, но слышит хрустящий в Славиных пальцах порванный чокер, единственную улику, не позволяющую отрицать случившееся между ними получасом ранее. Ваня не видит, но знает, что у того как обычно губы фиолетовые от дешевого полусладкого, все в жутких трещинах. Ваня вообще почти ничего не видит, но ориентируется на звук, когда из них тянется сипло-гнусавое:       — Ты же бросил курить.       — Бросил.       — У тебя сига в руке.       — Это ужин.       Не диалог, а какой-то баттл по фактам с нелепыми флипами.       Если в проксемике* есть понятие «интимная дистанция», то дистанция Светло с Карелиным — это интим в кубе, квинтэссенция доверия. Поэтому Фаллен уже давно не разделяет их общение на «как братья» и «как пидоры», ему сложно отличить, какие из действий Славы слишком странные, а какие вполне ожидаемые. Как оказалось, Ваня с равной вероятностью может как на эмоциях заехать приятелю в ухо за нефильтруемый базар, так и грезить о неловком недо-сексе в ванной с ним же; а самого Карелина может как заносить на неуместные колкости, так и тянуть под хлипкий стол, бросая его тело между чужих разведенных коленок, вот как сейчас. Светло почти не удивлен, только нервно смеется-кашляет в кулак, когда Слава глухо бьется башкой о столешницу, пытаясь удобнее устроиться в окружении четырех столбцов и больно уж низкого потолка.       Где-то между мозгом и горлом свербит «что, Мирон под юбку не пустил, вот ты и побираешься там, где дают?», но оно такое мерзкое и правдивое, что Ваня, переборов тошноту, проглатывает его.       Край покрытой скатертью деревянной конструкции вплотную приставлен к ребрам Светло, из-за чего отследить творящееся внизу невозможно. Сначала Ваня чувствует сухое дыхание голой кожей правой ноги, потом симметричную тяжесть на бедрах и движение джинсовой ткани — ему расстегивают молнию и приспускают шорты. Полной неожиданностью становится нос, проезжающийся по члену, пока еще вялому и скрытому под боксерами. Карелин с силой втягивает через нос терпкий естественный запах и довольно мычит, а Фаллен смело обозначает для себя всю ситуацию как тотальный и бесповоротный пиздец; он-то полагал, что подобное можно встретить только в каком-нибудь специфичном домашнем кинце, и по-честному не уверен как к таким финтам относиться. Решить ему не дают — нижнее белье вдруг оттягивается вниз и собирается складочками под мошонкой, а в задницу кусаче впивается кромка уже без посторонней помощи слезающих шорт.       Слава действует не столько со знанием дела, сколько с показушностью знания дела: на пробу ведет языком по всей длине и размазывает плотным кольцом пальцев оставшуюся слюну, практически целуется по-французски с головкой. Возможно он профи по части заглота, а возможно размеры Светло далеки от тех, что обычно фигурируют в вышеупомянутых взрослых фильмах, но Карелин с ходу опускается до основания и приглушенно стонет через «м», будто реально кайфует от процесса. Ваня ему не верит. Кайфовать от хера в глотке? Нонсенс.       Конечности буквально сводит от желания почесать Славин загривок, погладить большим пальцем по щеке, надавить на нее и прижать изнутри к собственной твердой плоти, но Светло только связывает непослушные руки в узел на груди, поскольку верит, что если сам не трогает Карелина, то по факту и участия не принимает, а значит — нормальный парень и не при делах. Ваня сгибается над столом, утыкаясь лицом в предплечья. Это ради удобства, заверяет он себя. Нет, просто так он окончательно лишает себя никудышного зрения и нужды держаться в сидячем положении, а вся концентрация направляется на впитывание приятных ощущений. Которых, к слову, меньше чем хотелось бы. Ну тепло. Ну влажно. Ну Слава. Из безоговорочно положительного только последний пункт. Не самый удачный минет в его жизни. Да и в Славиной, вестимо, тоже.       Вслушиваться во влажное хлюпанье, с которым Слава прямо-таки самозабвенно работает ртом — самую малость стыдно. Слава, отсасывающий ему по собственному спонтанному желанию, в неудобной позе протирая джинсы на коленях — весьма спорно, но скорее приятно. Гнать взашей мысли, что Слава с куда большим удовольствием обработал бы болт еврейского светилы русского рэпа — хотелось бы, но не выходит.       Склизкая смесь слюны и смазки стекает вниз и впитывается в боксеры, а Карелин по-блядски нежно водит короткими ногтями по дорожке жестких волос, пробивающейся от паха на живот. Ваня все еще не верит. Усталость и сердечно-головные боли окончательно убивают не ахти какое возбуждение, поэтому он абсолютно ровно, но отчего-то шепотом зовет:       — Бля, Слав, вылазь, — и именно так звучит признание проблемы.       Слава вылазит не сразу и не тем же путем, коим влезал, а бесцеремонно, с громким тарахтением ножек по полу отодвигая стол и протискиваясь в образовавшуюся щель. То ли Федя и Андрей в комнате в абсолютное мясо и банально безразличны к подозрительным шумам на кухне, то ли подозревают, чем товарищи тут занимаются, потому и не суются, но они молодцы при любом раскладе.       — Ты — худшее, что случалось с моим членом, — хрипло признается Ваня, почти не лукавя.       Он лениво заправляет физическое достоинство в трусы, а остатки внутреннего старается соскрести и склеить воедино. Уверяет себя, что не променяет защитную иронию на откровения, даже если Слава продолжит смотреть на него с таким же необъяснимым и нелепым непониманием. У Карелина мокрый блестящий след на подбородке и невесть откуда взявшееся обожание в тех самых зрачках. Он так близко, что сложно не заметить это, даже если у тебя минус шесть на одном глазу и минус восемь на другом. Где ж ты их прятал, мудила? — хочет спросить Светло. — Какого хрена ты возвращаешь их мне именно сейчас? Знаешь же, что так нечестно.       У Славы вне баттлов иногда жестко проседает дикция, смягчаются согласные, а интонации превращают речь в стереотипное блеяние наркомана. Вместо внятного «Вань» — какое-то мяуканье, вместо ожидаемых тупых отмазок — убийственная, если не сказать «мертвая», серьезность. Все вкупе звучит абсурднее некуда:       — Вань, давай встречаться.       — Протрезвей.       — Да я стеклышко, — убежденно заявляет он, по самолично заданной инерции врезаясь щекой в плечо собеседника. — Я стеклянная зеленая бутылочка, будешь моим светлым нефильтрованным?       — Ты адресом не ошибся? Иди лучше Мирону Яновичу в уши ссы, мужик.       — Но ведь ты же лучше. Лучше Мирона.**       Светло вдруг взрывается нервным смехом от того, как непринужденно очевидно объебанный Слава ввинчивает в тяжелый разговор отсылку к советскому мультфильму. Он подсознательно смеется дольше необходимого, поскольку, во-первых, благодарен идиоту за успешную разрядку обстановки, а во-вторых, шутка — это, пожалуй, единственное, на что он в состоянии адекватно отреагировать. Карелин же стекает назад, в какое-то аномальное подстольное пространство, как цербер в свою конуру, и подзывает беспощадно, ласково-ласково, словно гребаная сирена:       — Эй! Иди сюда. Тут не Нарния, конечно, но атмосфера нехуйственная.       Если Ваня послушается, то вляпается в нечто вязкое и отвратительное, в нечто, которое вряд ли вывезет и выпутается; в Карелина вляпается. Он-то месиво не того сорта, что можно лишь с небольшой досадой оттереть с кроссовок, Слава въестся-вцепится так, что отсечь его вместе с обеими ступнями покажется путем наименьших потерь. Но где б еще такие инструменты достать и как бы не сдохнуть от болевого шока. Если Ваня ослушается, то… Шуршит и переливается безвкусным цветочным узором скатерть. Облегченно скрипит табуретка.