О тактильности и совместном распитии алкоголя

      — На самом деле, я пиздец какой тактильный, — смеётся Мирон. — Мне обязательно нужно ощущать человека, чтобы установить контакт.       Янович бухой как 16-летний школьник, впервые попробовавший алкоголь. Действительно, после рьяной смеси всего, что было у Славика в квартире, оставаться даже относительно трезвым сложно.       – Тогда теперь я могу понять, зачем ты творил всю эту хуйню на баттле, — Слава пьян и счастлив, потому ржёт в ответ как будто вмазался.       Они оба уже и не вспомнят тот момент, когда совместный алкоголизм и посиделки стали нормой. Просто общения в стенах 1703 катастрофически не хватило. Теперь же они первый раз сидят в хрущевке Славки, где плесень на обоях, между кафелем и ванной и хуйзнаетсколькиметровые слои пыли.       – Да, стремился тебя понять целиком и полностью, — всемогущего отца всея русского рэпа несёт так, что он вряд ли даже на ногах удержаться сможет.       Язык у него заплетается, и выглядит он пьяно, забавно немного и совсем чуть-чуть – беспомощно. Слава лишь забрасывает ещё одну стопку и, наклоняясь, запальчиво дышит прямо в дату основания Питера на шее у собеседника (читай «собутыльника»).       — Честно, я просто думал, что ты меня хочешь, — и абсолютно очаровательно смеётся.       Смех у него, правда, резкий, хриплый, переходящий в сухой кашель. И он не замечает, как уставился на него Янович. Только вот взгляд настолько пристальный и прожигающий, настолько протрезвевший вмиг, что Славе становится то ли жарко, что в животе сладко тянет, то ли неловко, и его коленка начинает лихорадочно трястись под столом.       — Никто этого и не отрицал, — он мотает головой из стороны в сторону. Слова звучат настолько взвешено и с расстановкой, что у Славы пот между лопаток бежит водопадом и мандраж охватывает все тело.       Он продолжает захлёбываться воздухом, когда рука Яновича ложится на ту самую трясущуюся конечность, резко останавливая. И он слишком жалеет о коротком стоне, вырвавшемся из горла.       Честно, Слава всеми своими сущностями под разными псевдонимами мечтал о таком развитии событий. Мечтал в кровати перед сном и после, в душе, да так, что горячие потоки сразу приходилось менять на холодные. Но сейчас многое бы отдал, лишь бы Янович вдруг перевел все в шутку. Тупую, несмешную, но разом облегчившую бы всю ситуацию шутку.       Но нет, Мирон лишь пристально вылупился этими своими ебучими наркоманскими глазищами, продолжая поглаживать Славкину коленку. И да, очень скоро он добирается до красноречиво выпирающего сквозь ткань спортивок стояка.       — О, приятно знать о взаимности, — он издевательски хохочет. И верному антихайповцу было бы даже обидно, если бы не мутная пелена перед глазами и предательское, тянущееся как нуга, чувство в животе.       Мирон вовсе не похож на грациозную девушку с модельной походкой, дивным покачиванием бедер, ухоженными волосами и красивой фигурой, так почему же Славу так ведет только от вида его по-пьяному покачивающейся фигуры, когда тот подходит и грубо плюхается к нему на колени?       Пробовать найти ответ даже не стоит.       Мирон складный, органичный со своими тонкими запястьями и пальцами, избитыми костяшками с выебистым империумом, угловатыми линиями плеч и локтей. Он беспокойно ёрзает худой задницей на коленях Славика, откидывает бритый затылок тому на плечо, дышит громко и в ответ получает цепкие пальцы на своей талии.       Поглаживать Мирона интересно: очерчивать косые линий мышц, пересчитывать немного выступающие ребра, поглаживать тазовые косточки. А тот как будто плавится, весь отдается под незамысловатые ласки, мычит нечленораздельно. И Славу как током бьёт, ведь: «Мне нравятся девочки, которые подмахивают, и жиды, которые подмыкивают.»       И ему абсолютно срывает крышу. Внутри что-то необъяснимо щёлкает, что-то, что заставляет его тут же смазанно кусать и вылизывать шею Яновича, срывать с него футболку, тереться стояком о жёсткую джинсу, трогать везде, оставляя горячие следы прикосновений.       В какую-то секунду во взгляде Мирона мелькает растерянность, но тут же потухает, когда Слава судорожно расстёгивает тому пуговицу на ширинке, ныряя ловкой рукой под ткань. Голубые, огромные глаза закатываются, а из горла рвется несдержанный стон.       И да, Оксимирон звучит восхитительно не только в своих треках.       Он похабно трётся задницей, цепляется мертвой хваткой за Славины бедра, и наверняка там потом останутся синяки, но сейчас это Славу не волнует совсем.       Он сам не помнит тот момент, когда оказался сверху на своём же складном диванчике в комнатушке, по размерам сравнимой с каталажкой. Диван скрипучий, узкий, неудобный, но это настолько неважно, когда человек, до чьего уровня он даже и не надеялся дорасти, стягивает с него футболку, покрывает грудь засосами-поцелуями. Это так горячо, что Слава не может дождаться разрядки и недовольно стонет.       В какой-то момент дело доходит до двух пальцев во рту Мирона. Смазки у них нет — не пидоры же. И Мирон старается, пусть и выходит пока неумело, но он мокро вылизывает каждую фалангу, и смотреть на свои же пальцы за пухлой щекой — невыносимо.       Растягивать Мирона тоже не особо-то удобно: он узкий, сухой, сжимающийся и не пропускающий внутрь. Но Слава своего добивается, и через какое-то время погружает пальцы на две фаланги.       — А теперь представь, что внутри мой член, — вкрадчивый шепот уж очень сильно бьёт по ушам.       Действительно подходящий момент, чтобы поболтать.       — Сделай так, чтобы мне и представлять не надо было, — тянет, сбиваясь от пальцев в своей заднице.       Весь вид Мирона сейчас — один сплошной неделенный фетиш. В глазах — влажный блеск, губы распухли, а уши по-детски алеют.       — Как скажешь, детка, — ухмыляясь, достает пальцы, и колечко ануса тут же болезненно сжимается. Раздается тихий мат, приглушённый стон, но все это заглушается резким вскриком, когда Слава резким движением входит в Мирона. Тот матерится уже в открытую, перебирая всевозможные комбинации и сочетания, и наверняка он испытывает дискомфорт, боль, но все равно пытается расслабиться и дать толкнуться дальше.       Славе тоже пока не настолько кайфово из-за слишком плотно сжимающихся мышц, действительно, не податливую мокрощелку же трахает, но он готов кончить лишь от одной мысли о том, что именно Мирон Янович сейчас так мечется под ним.       Слава постепенно пытается двигаться дальше, это непросто, правда, но лишь стоит ему задеть одну точку внутри Яновича, как того сильно выгибает. Теперь он движется с широкой амплитудой, чувственно вдалбливаясь в податливое, плавящееся тело. Мирон весь сильно вспотел, с него ручьями льет, а Слава слизывает солёные капли отовсюду, куда дотягивается.       Чувствуя скорую разрядку, Славик в темп начинает дрочить Мирону широкими движениями, несильно сжимая пальцы. Тот лишь благодарно стонет в ответ, расцарапывая плечи и спину короткими ногтями буквально до крови. Потому что больно, потому что хочется, а Слава и не против. Он действительно уже не против всего, потому что это все отходит на второй план, когда он кончает внутрь и чувствует прилив сладкого и острого удовлетворения.       Мирон кончает буквально тут же, пачкая живот и до хруста выгибаясь в пояснице. Он дышит тяжело, как загнанная лошадь, а Славику хочется то ли спать, то ли хохотать, потому что он совсем неприлично счастлив.       А потом он и не замечает, как его вырубает. ------------       Мирон просыпается один. Ломит все тело, голову сносит от похмелья, а во рту невыносимо сухо. Первым делом ему хочется доползти до душа, потому что чувствовать засохшую сперму между ягодиц конечно по-извращенному приятно, но Мирон лишь ощущает себя грязным.       Он тихо, потому что громко уже не получается, ругается матом, когда пытается встать, потому что ходить он походу не сможет ещё несколько дней. Опираясь на стенку, он всё-таки доходит до столь желанной пожелтевшей и обшарпанной ванны, где проводит следующие полчаса.       Выползать совсем не хочется, но на кухне есть вероятность нахождения таблетки аспирина и стакана воды, потому все также опираясь на стенку, он ползет уже на кухню.       — Утро доброе, — Слава удовлетворен, счастлив, он определено умеет пить лучше и не чувствует сейчас головной боли. Подходит к Мирону, обнимает, целует в висок и тихо говорит на ухо:       — Как ты себя чувствуешь? — и в голосе даже вина звучит.       Мирон мотает головой и садится на треногую табуретку.       На сковородке мирно шкворчит яичница, на столе остывает чай, и — о счастье! — стакан воды и таблетка. Слава что-то делает у плиты, и он настолько похож на заботливую хозяюшку, что Мирону смешно. Ещё бы фартук надел.       — Пиздец задница болит, — вполне мирно произносит мужчина, допивая чай.       — Но ты ведь не против повторить, да? — голос у Славика звучит неуверенно, а в глубине глаз поблескивают искорки надежды.       Мирон выжидает для интриги пару секунд, поднимает глаза, по-доброму улыбается, тут же морщась от головной боли и отрицательно качает головой.       Счастлив тут не только Слава.