Protege Moi

Когда тебе двенадцать спектр чувств похож на сломанный радиоприемник. Он ловит самую сильную частоту и пропускает через себя лишь злость, радость, грусть и страх. Все полутона проходят мимо, как если бы в телевизоре было настроено четыре канала из ста. Черно-белое восприятие. Майк всё видит, но не понимает. Поэтому, когда Уилл начинает истерически смеяться, пытаясь порезать себя старыми ножницами он не знает, что следует делать. Руки, перепачканные в крови, скользят, пока Майк пытается неумело замотать бинтами раны, крепко удерживая трясущиеся запястья Уилла. Глаза у того стеклянные, как у куклы, и от этого становится жутко. После такого его наверняка наколют успокоительными и запрут дома на пару недель, а может на месяц. Губы Уилла беспорядочно шевелятся, шепча Майку в лицо бессмысленные фразы. «Так я нравлюсь тебе больше?» Но он не слушает, объятый парализующим страхом. Возможно, стоило бы переспросить. Но нужное не приходит в голову, когда Майк навещает его, рассказывая бестолковые школьные новости. Они сидят на кровати вплотную, стукаясь коленками и читают свежий выпуск «Людей Икс». Вдвоем, как раньше. Раны постепенно заживают, и на лице Уилла проскакивает почти знакомая улыбка, пока речь не заходит об Оди. — Тебе её жалко, да? — вдруг вставляет Уилл, прерывая очередной монолог на полуслове. — Ты о чем? — Майк непонимающе смотрит на осунувшееся лицо, пока тот не прячет его в ладонях. — Ну, она же тебе нравится, — последнее слово звучит с неестественным нажимом, но Майк не успевает открыть рот для ответа. — Бедная несчастная девочка, которую ты спас. — Да что с тобой такое? — лицо Уилла скрыто между тонких пальцев и Майк пытается разжать их, но ничего не выходит. — Уилл? — Все нормально, — вдруг говорит он, выпрямляясь и улыбается странной, слегка кривой улыбкой. — Ты же знаешь, без неё мы все давно бы погибли, — сухо говорит Майк. Он злится на Уилла, не может его понять, потому что тот давно перестал говорить правду. А друзья никогда не лгут. Будь Майк внимательнее, он бы заметил, что ладони Уилла блестят, а глаза покраснели чуть больше, чем обычно. На балу Майк впервые чувствует себя спокойно, так, словно ничего ужасного никогда не происходило в маленьком городке Хоукинс. Он мягко обнимает Оди за талию, улыбаясь самой обворожительной улыбкой и покачивается в такт тягучим музыкальным ритмам. Сегодня она так невообразимо прекрасна. Её лицо близко, светится от счастья, а веки приопущены, пряча смущение. Неведомая сила заставляет поддаться вперед, и Майк целует её долго и почти по-взрослому. Кристально чистая радость разливается внутри, пока он сильнее прижимает к себе Оди, не желая больше никогда её отпускать. Где-то в толпе ревнивый и полный обиды взгляд скользит по кудрявой макушке, но в зале слишком шумно и никто не слышит, как хлопает задняя дверь. Во дворе Уилл пролезает рукой под рукав костюма, сдирая повязки и с силой вгрызается в раны острыми ногтями, взвывая от боли. Примитивная физическая, она ненадолго позволяет заглушить душевную. Он все ещё недостаточно несчастный для Майка. На следующий день он не приходит в подвал играть в «Подземелья и драконы», а Майку кажется, что ночью кто-то тихо зовет его по рации. В доме Байерсов дверь оказывается не заперта, а на кухне горит свет. Майк заходит без стука. Джойс увидев гостя выпрямляется, словно собирая себя в кучу и натягивает вымученную улыбку. Она предлагает Майку присесть и тот замечает, как дрожит сигарета в пальцах. Что-то не так. Она говорит, что Уилл в больнице и внутри все сжимается, а мелкие узоры на плитке начинает размывать. Слезы катятся сами, и он вытирает их краем рукава. — Почему? — лишь одно слово выдавливает из себя Майк, бессильно оседая на стуле. Ведь уже все стало хорошо. Ведь он танцевал с ними на балу и ничего такого больше не случалось. Но Джойс устало качает головой, не замечая, как длинная дорожка пепла остается на столешнице. Пытаясь сморгнуть слезы, она говорит, что теперь Уилл находится в необычной больнице и навещать его нельзя. Теперь он стал причинять себе боль намеренно. На секунду Майк вспоминает руки, перемазанные в крови и нервно сглатывает, прочищая горло. Джойс показывает рисунок, на котором кто-то сильно похожий на Уилла обнимает высокого кудрявого парня. Обнимает Майка. И тот непонимающе смотрит на Джойс — Это Уилл нарисовал? — она коротко кивает, закусывая губу, а он трет пальцем круглые пятна на бумаге. В нескольких местах краски размазались, искажая четкие линии. Майк никогда не видел этот рисунок и от того непонятными кажутся осторожные вопросы Джойс: «Почему он нарисовал вас вместе?». «Потому что мы лучшие друзья» — отвечает Майк без раздумий, держа в руках бережно вырванный альбомный лист. Почему же ещё? Уилл часто рисовал Майка и раньше, он всех рисовал, у него ведь неплохо получается. Вяло перебирая педали велосипеда Майк думает о Уилле, снова запертом в холодных стенах больницы, которые он так ненавидит. На этот раз ему обязательно помогут, а когда выпустят они вместе пойдут есть мороженое. Майк обнимет его как на том рисунке и Уилл будет улыбаться светло и искренне, как он умеет. Но не через неделю, не через месяц Уилла не выпускают и, в конце концов, Майк перестает спрашивать, зная заранее, какой ответ даст изможденная Джойс: «Я не знаю когда. Посещения строго запрещены». По крупицам информации он понимает, что дела у Байерса идут не лучшим образом. «Необычная» больница — значит психушка, а оттуда не выходят просто так. Майк ждет, бросая тоскливый взгляд на грязные окна дома Байерсов, проезжая мимо. Вечерами посылая в никуда сообщения по рации, хотя точно знает, что в палате Уилла её нет. Уилла нет долго. Больше, чем долго. Он пропускает праздники, дни рождения, сборы клуба в подвале, друзья все реже упоминают его в разговоре, потому что это вгоняет всех в безысходную тоску. Майк гуляет за руку с Оди, любуясь осенними красками и больше не вспоминает о рисунке, пылящемся на дне одного из ящиков. Накануне пятнадцатого дня рождения родители отправляют его в лагерь, и он целует Оди, уверенно говоря: «Я люблю тебя». Где-то в больнице Уилл снова срывает повязки, сдирая кожу до крови, пока три санитара не вбегают в палату, привязывая охрипшего от собственного крика мальчика к кровати. Тонкая игла входит в тело, погружая за считанные минуты в полную темноту. Майк возвращается, радостно махая друзьям из подъезжающей к дому машины, но те от чего-то прячут глаза и обнимают его по очереди. На плече Лукас вдруг начинает дрожать, сжимая Майка сильнее и сипло говорит в ухо: «Уилл умер». Как умер? Вернее, снова? Хочется пошутить, но Лукас так сильно сжимает куртку, роняя на мелкие слезы, что слова застревают в горле. Гроб выглядит почти так же, как и в прошлый раз, но теперь он настоящий. Ноги с трудом несут Майка вместе со всеми на кладбище, но незаметно он отстает, оседая возле раскидистого дерева на землю. Пачкая новый черный костюм. Сзади подходит Джойс, под этой вуалью её не узнать, и протягивает небольшую стопку бумаги, говоря: «Уилл хотел, чтобы это было у тебя». Хочется спросить, докопаться до деталей, но он лишь молча кивает, перебирая мятые листы. Рисунки, где Уилл обнимает его, катается на велике, где они вместе смеются, едят мороженое, купаются в озере, где Уилл… целует его. Воспоминания вспыхивают в голове, всплывая обрывками фраз «Так я нравлюсь тебе больше?», и Майк подтягивает к себе колени, чувствуя, как начинают опухать глаза. Рядом садится Уилл и аккуратно заправляет призрачной рукой выпавшую кудряшку обратно за ухо. — Теперь ты понимаешь? — говорит он с улыбкой, показывая на размытые пятна на рисунке. В подсознании он остался таким же. Живым и светлым ребенком, смешно мотающим головой и смеющимся самым заразительным смехом. Руки сгребают землю, а рыдания переходят в вой, и Майк кричит, жадно втягивая в легкие холодный воздух. Осознание болезненно настолько, будто кто-то разом ломает все ребра. Какой же он дурак. Когда тебе двенадцать, спектр чувств похож на сломанный радиоприемник. Но Майку давно уже не двенадцать, и он понимает, пропуская разом через себя всё.