Eternity

фик написан под песню Lana Del Rey – Summertime Sadness. ОЧЕНЬ советую читать под нее, иначе вы не сможете прочувствовать все, что я хотела передать. надеюсь, вам понравится. Ему снится, что он падает куда-то вниз, сквозь белоснежное постельное белье, которое через несколько секунд превращается в неясное облако над головой. Падает, раскинув руки и широко открыв глаза, глядя на бескрайнюю синеву, распростертую на много-много километров вверх. Падает медленно, будто в воде, охваченный невесомыми прозрачными пузырьками, мягко щекочущих обнаженную кожу на плечах. Потоки воздуха ласкают лицо, то и дело пронося перед глазами яркие радужные разводы, которые тут же превращаются в неясные очертания чьих-то лиц, сменяющих друг друга через каждую мучительно долгую секунду. Все вокруг погружено в дымку цвета блеклого индиго, и ему кажется, что сейчас он похож на огромную рыбу, плавно парящую на морской глубине. Через несколько мгновений он чувствует, как обнаженная спина погружается во что-то вязкое и прохладное, окружающее его со всех сторон. Он чуть оборачивает голову назад, встречаясь взглядом с поблескивающей непроглядной гладью. Он делает последний глубокий вздох, набирая как можно больше воздуха в легкие перед тем, как полностью погрузиться в манящую жидкость. В голове абсолютно пусто, но эта пустота совершенно не давит, а даже наоборот, сейчас он чувствует себя настолько невесомо и легко, что, наверное, он мог бы взлететь. Но плотная толща воды обволакивает каждую часть тела плотной прохладной оболочкой, утягивая за собой вниз, на далекое темное дно, куда не пробиваются робкие лучи блеклого света с поверхности, а только скользят силуэты загадочных морских существ, среди которых ему уже не будет страшно. Там, внизу, ему будет спокойно. В темноте, в уединении и приятной тишине, лишь изредка разбавляемой шорохами прозрачных плавников и собственным редким дыханием, сопровождающимся стаями невесомых пузырьков, вырывающимися из полуприкрытых губ с каждым несмелым выдохом. Почему-то в воде он не потерял возможность дышать. Глаза закрываются сами собой, и он ловит себя где-то на грани между сном и реальностью, не давая себе погрузится в бесконечную дрему. Он еще не слишком обессилел, он еще в состоянии слушать рваные удары своего сердца, он еще хочет жить. А ведь закрой глаза – и все исчезнет. Исчезнет, будто никогда и не существовало всей этой давящей синей толщи, не мелькали блики, играющие на перламутровой чешуе, не было тех чувств, которые еще совсем недавно разрушали его болезненное спокойствие. Не было ничего. Почему-то в висках что-то настойчиво стучит и в голове размытыми буквами всплывает чье-то имя, но тут же стирается, словно от легкого прикосновения белоснежного плавника неспешно проплывающей мимо рыбы. Вакуум. Сколько времени он уже падает? Десять минут? Несколько часов? Дней? А может он всю жизнь куда-то падает? Руки, охваченные голубоватым сиянием, кажутся совсем тонкими и прозрачными в свете морской глубины, и ему кажется, что с каждым метром, на который он опускается в пугающую темноту, он растворяется все больше и больше, превращаясь в неясные человеческие очертания. Что будет, когда я опущусь на дно? Ничего. Пути обратно уже не будет, дальше двигаться некуда. Сквозь плотный слой черного песка ему не пробиться, никому не пробиться. Туда, на поверхность, к блеклым лучам не подняться – слишком тяжела давящая на него толща воды. Его ждет бесконечная вечность, лениво растекающаяся по недвижимой черноте мелкого песка. Вечность и ничего больше. Сквозь отключенное сознание слышны нечеткие голоса, нарушающие уединенную тишину, но он не обращает на них внимания, отключая возможность внешнего восприятия одним шевелением бледных губ. Синева вокруг сгущается, медленно переходя в темно-синий, какой он мог видеть только лишь в оттенках ночного неба. Скоро дно. И вечность. Мы теряем его. Срочно подключите аппарат искусственного дыхания. Раздражающее шипение откуда-то сбоку доносится уже чуть слышно, утопая в непроходимых стенах. Он уже не видит кончики собственных пальцев. Не видит ничего, поэтому лучшим решением считает просто закрыть глаза. И не открывать целую вечность? На дне царит беспросветная темнота, зрение будет лишь обузой. Поэтому он не колеблясь опускает тяжелые веки, опуская окружающее его пространство в абсолютную тьму. Дышать почему-то становится труднее, и он подавляет в себе желание судорожно вдохнуть и распахнуть глаза. Только посильнее сжимает веки и кулаки на ослабевших руках. Он решил погрузиться в вечность. А там и дыхание не обязательно. Там ему уже ничего не потребуется. Он сдался. Давно сдался. Иначе бы не позволил себе упасть, не позволил утопать в океане безысходности, которым сам же и наполнил бездонную чашу внутри себя. Просто стало слишком больно, невыносимо и просто противно созерцать все то, что приходилось видеть каждый день. Он не колеблясь был готов заменить всю эту осточертевшую реальность на беспроглядную вечность. Лишь бы не видеть, лишь бы не слышать. Спина касается шершавой поверхности, и воздух в легких резко кончается. Совсем. Он пытается хоть как-то разжать плотно сомкнутые губы, но их будто что-то сдерживает, не давая даже малейшему блестящему пузырьку вырваться с несмелой попыткой глубокого вдоха. Он резко открывает глаза, плюя на плотную темноту, охватившую пространство над головой. Ничего не видно. Нечем дышать. Так вот она какая. Вечность. А тут, на дне, оказывается, и правда тишина. Он надеялся хотя бы на монотонный шелест антрацитовых песчинок, но не слышит ни единого шороха. И рыбы здесь, оказывается, не плавают. Горло сдавливает от нехватки воздуха, легкие будто сжимаются до ужасно маленьких размеров. Голова разрывает от натиска слишком низкого давления, и он понимает, что вечность – совсем не то, что он хотел. Он хотел лишь освободиться от лишнего шума, от осточертевшей бессменной картины, которая каждый день мельтешила перед глазами, от этих белых стен. Но получил лишь слепоту, немоту и невозможность дышать. Желание пошевелить рукой не принесло какого-либо эффекта, лишь мимолетная дрожь на кончиках пальцев дала знать о тщетных попытках вырваться из бездыханного плена. Он силится разглядеть что-то наверху, но ни солнечных бликов по поверхности воды, ни белых облаков смятой постели, ни намека на выход. Он не дышит. Он крепко зажмуривает глаза, пытаясь собраться с мыслями и вытолкнуть проникающую в его разум темноту. Он сильнее, он справится, он выплывет. В голове вдруг снова возникает тот размытый образ и неясными буквами чье-то имя, но исчезает все так же быстро, как и появилось, так что он даже не успевает ухватиться хоть за что-нибудь, что могло бы помочь ему распознать эти непонятные черты. Он судорожно пытается напрячь хоть какую-нибудь мышцу, но конечности будто атрофировались под действием сильнейшей заморозки. Неужели конец? Он еле-еле заставляет уголок своих губ дрогнуть в быстрой улыбке. Пусть будет так. Ему уже не страшно. Гул в голове потихоньку сходит на нет, и он закрывает глаза, чувствуя, как песок рисует невесомые линии на его обнаженных боках. Наверное, он готов сдаться. Дышать уже не надо. Вечность, забери меня… Яркий внезапный взрыв в голове окрашивает угольную темноту ярко-голубыми брызгами. Четкий, ясный образ с такими знакомыми чертами вновь возникает перед невидящими глазами. Уже не размыто, понятно, и он теперь отчетливо видит эти теплые глаза, эту уже столь полюбившуюся малиновую челку. Четыре тонкие буквы резкими линиями сплетаются в имя, которое его губы не сотню, и даже не тысячу раз произнесли за то время, что он помнит себя рядом с ним. Тонкие губы открываются в немом крике, и постепенно он начинает различать отдельные слова, едва долетающие до все еще затемненной оболочки сознания. Очнись! Прошу очнись! Я знаю, ты слышишь меня… Он слышит. Слышит и улыбается. Кто-то зовет его. Столь прекрасным, нежным и таким знакомым голосом. Ресницы чуть трепещут от непонятно откуда взявшихся легких порывов ветра, и он открывает глаза, с удивлением различая над собой ясную, чуть светящуюся точку. Там, где солнце, где облака, где… Свобода? Он силится пошевелить пальцами на ногах, про себя отмечая, что стало легче. И даже, кажется, уже не так темно. Он скользит руками по жесткому песку в поисках хоть какой-то опоры для толчка. Прыжка в неизвестность. Но он знает, что там его ждут. Превозмогая ужасную тяжесть, он садится, поджимая ноги под себя, сходя с ума от пронизывающей острой боли, расходящейся тонкими нитями по всему телу. Вечность так просто не отпустит. Яркие всполохи света наверху становятся четче, и он, приняв единственно верное решение, отталкивается от твердой поверхности, разгребая ослабшими руками вязкую холодную жидкость. В ноги будто налили свинца, но он, зажмурившись, поднимается все выше и выше, туда, к свету, малиновым волосам и такой знакомой улыбке. Вода похожа на вязкий клей, но он медленно продвигается вверх, глядя на прозрачных рыб, рассекающих уже изрядно посветлевшую океанскую глубь. Дышать становится легче, через тонкую заслонку прорываются шорохи легких плавников и бурлящие звуки вырывающихся из порозовевших губ пузырьков. Он снова жив? Сердцебиение приходит в норму. В стальных глазах играет солнечный свет и кажется, что до белоснежных облаков уже рукой подать. Он рассекает последний мучительный и такой вязкий метр, с надеждой касаясь пальцами вытянутой руки ослепительных мягких сгустков света. Рука зарывается в знакомые складки его идеально белых простынь, запах которых он раньше так ненавидел. Теперь полюбит. Он дышит. Сердцебиение в норме. Он жив. Неприятный раздражающий свет бьет в лицо и он приоткрывает глаз, тут же сталкиваясь с ослепительным сиянием белых стен. Но тут же видит то, что в миллионы раз ярче этих чертовых стен. Его улыбку. -Чонин, ты жив. ну вот, как-то так. кхм. для всех тех, кто ждет продолжение Your Paradise могу сказать, что у меня просто был творческий кризис. ждите продолжение в скором времени.