Neighbors

      Луна пробивается блеклым светом через грязное окно подъезда, попадая на фиолетовые кеды с яркими желтыми шнурками, завязанными наспех в неаккуратный бантик, больше похожий на гнездо какой-нибудь неумелой птицы. Сокджин стоит перед закрытой дверью, держа в руке небольшую дорожную сумку и явно собираясь с мыслями, чтобы постучать. Казалось бы, это самая простая задача из всех, которые только можно себе придумать, но для Джина это становится настоящей проблемой. Он, взрослый мужчина, боится встретиться с Юнги взглядом, боится его реакции на то, что его больше не любят. Или вообще не любили.       Шатен вздыхает, доставая телефон из кармана куртки, проверяет почту на наличие новых сообщений, будто надеясь на что-то, заходит в контакты и смотрит пропущенные вызовы, чтобы увидеть в колонке яркое «0».       Ким ухмыляется – он сам загнал себя в это состояние постоянного одиночества, разрывающее изнутри до пустоты, до дрожи в коленях от страха перед тем, что будет с ним завтра. Мужчина думает о том, что за тридцать лет так и не смог повзрослеть, и эта мысль вызывает глупую неуместную улыбку, подкрепленную осознанием того, что он, действительно, никому не нужен – даже лучшему другу, который не позвонил ни разу за все это время.       Горечь мыслей разливается по телу мягким спокойствием сразу после их принятия – в конце концов, знать, что Юнги счастлив – само по себе достаточно. Поэтому шатен кивает сам себе, собираясь с мыслями, разворачивается и идет к лестнице, чтобы сменить вид этих пошарканных временем подъездных стен на что-то новое, помогающее закрыть страницу прошлого, переходя в нечто только начинающееся и безумно нужное. В принятие себя и своих желаний, полностью исходящих из искренних чувств.       Джин хмурится, когда яркий свет фонаря у подъезда бьет в глаза. Снег, лежащий тонким слоем хрустит под ногами, и хочется зарыться в него вместо подушки, долго лежать и не вставать, потому что последняя надежда на его холод, способный, возможно, повлиять на Сокджина, не покидает до самого конца – пока мужчина не садится в теплый салон автомобиля, прогретый какое-то время назад. За окнами машины никого нет – ни справа, ни слева, ни спереди. Сокджин один. Даже там, где априори не может быть одиноко – наедине с самим собой.       — Хен, расслабься, — шепчет Чим, отстраняясь от бледной кожи, пока Юнги сжимает простынь и скрипит зубами от боли. — Если как следует не подготовить тебя, будет больно.       Юнги знает. Все знает, но он правда предпочел бы грубость со стороны Чимина – да что угодно, но не эту нежность, особенно сейчас, когда так чертовски стыдно, что первое желание – вскрыться или хотя бы выпасть из окна. Мин понимает, что то, что было до официальных отношений с Чимином не должно так сильно давить на совесть, но что-то в схеме «не парься, Юн» откровенно идет по вене. Пальцы скользят в тугой заднице, принося странные ощущения, от которых Мин давным-давно отвык. Чимин целует шею, специально оставляя яркие красные отметины, которые, скорее всего, его парень заметит только утром, когда будет бриться у зеркала в ванной, и Юнги больше чем вероятно будет злиться из-за того, что рубашка не скроет этого безобразия, но это будет неважно – Мину, потому что здесь он виноват сам, а Чимину, потому что он таким образом пометил свое. И это «свое» ни с кем делить не намерен.       Брюнет вздрагивает от прикосновения к набухшим соскам горячих губ, терпит тянущее чувство внизу живота, пока Чим усердно растягивает его, и сдерживает стоны «почти» наслаждения, подкрепленные уверенным напором со стороны блондина.       — Хен, — Пак шепчет, спускаясь влажной дорожкой поцелуев от груди ниже, — хен…       Юнги вздрагивает от горячего дыхания у своего члена, от этих шепота и нежности, и от этого осознания, что его Чимин~и, вообще-то, очень даже актив, а не наоборот.       — Тебе нравится, когда я касаюсь здесь? — блондин проходится языком по багровой головке, чувствуя дрожь в теле партнера.       Юнги задерживает дыхание, он чувствует себя девочкой-подростком, собирающейся отдаться кому-то впервые, и эти мысли клинят его, заставляя желать большего и отдаваться желанию с головой, пока Чимин касается его везде, занимая ведущую роль в постели и доводя до состояния невозможности, умоляя перестать медлить, потому что терпеть перед этими сильными руками и пронзающим взглядом больше невмоготу.       — Быстрее, дурак…       — Что, хен, не терпится? Ты совсем не можешь мне противиться.       Чимин специально тянет, замечая, как Юнги дуется на его заявление, но не противоречит – он правда ничего не может сделать с собой, если перед ним его Чим. И он, этот коварный внутри и мягкий и невинный снаружи парень, пользуется шансом говорить все, что вздумается, потому что все, что он сделает сойдет ему с рук. Потому что Юнги заставил его чувствовать себя никому не нужным.       Пак гладит чужие ляжки, глубже берет член в рот, чувствуя пульсацию возбуждения внутри, прямо у себя в горле, и ему хочется ощущать Юнги всего, чтобы каждая клетка тела покрывалась мурашками от чувства того, что Мин принадлежит только ему.       Юнги получает ласку, толкается навстречу, и его мозг вот-вот готов отключиться, но «виноват» бьет по вискам и не дает расслабиться до конца. В голове странные картинки, сменяющиеся одна за другой – и главный герой в них, конечно Чимин. Юнги ощущает себя никчемным, таким мелким, что невыносимо от того, что раньше такого и близко не было, а если и было, то настолько давно, что Мин забыл это терзающее изнутри чувство. Сколько раз его Чима предавали? Сколько раз обещали золотые горы и счастливую жизнь? Сложно даже представить, потому что он прошел через такое, что Юнги и не снилось, хоть сам Пак никогда не скажет об этом. Брюнет дрожит от всего – от ощущений горячего языка на своем члене, от узкого горла и от эмоций, нахлынувших так предательски внезапно, что бежать от этого смысла нет.       Юнги вдруг вспоминает побитое лицо, небрежно налепленные пластыри на нем и потухшие глаза, загорающиеся от вида беззащитного существа в коробке. И это все накрывает с такой силой, что он больше не может сдерживаться.       Чим чувствует сильную дрожь в теле партнера, что наталкивает его на мысль, что Мин вот-вот изольется горячей жидкостью ему в горло, но за этим следует тихий всхлип, и Пак уверен, что ему не показалось.       — Хен? — блондин приподнимается, стараясь заглянуть в лицо Юнги, но видит только ладони, закрывающие его. — Эй, ты чего? — Чим тянет парня за руку, заставляя убрать ее от глаз, и видит блестящую щеку, подтверждающую его догадки. — Хен, прости, я не думал, что ты настолько не можешь терпеть, сейчас схожу за сма…       Чим чувствует, как его тянут на себя сильные руки, и он не успевает понять, как оказывается лежащим сверху на Юнги, вовлеченным в такой страстный поцелуй, что голова кругом с первого выдоха в губы. Пак не понимает, ощущает соленые слезы губами и хочет спросить кучу всего непонятного, но Мин не дает – он намеренно углубляет поцелуй, толкается на встречу горячему телу, тяжело дышит и стонет в губы, готовый взорваться от возбуждения вот-вот, пока Чим не может понять, в чем дело.       Юнги чувствует себя предателем, и это чертовски бесит.       Бесит. Чимин нежный, добрый и такой, как доктор прописал, нужный, что пиздец. И как до такого дошло – совсем непонятно.       — Хен, погоди, — блондин пытается вырваться из сильной хватки, отстраниться, и это даже получается, но лишь на секунду – его снова притягивают и целуют горячие дрожащие тонкие губы. — Подожди… хен…Юнги-хен!       Хен не слышит, ему кажется, что время останавливается – и эта жесть в животе давит узлом так, что хочется пищать, умолять и извиваться под человеком, который дает все то, что Юнги забыл даже образно. И в этом, что очень странно, нет ничего постыдного.       Мин отстраняется, смотрит затуманенным взглядом на серьезного Чимина и тянется к его губам опять, но блондин вовремя останавливает его.       — Что с тобой? Ты вдруг стал таким…       — Ненавижу тебя, — шепчет брюнет, — я так тебя ненавижу. — Чимин сжимает губы, потому что это не то, что он ожидал услышать. — Какого черта ты думаешь нормальным прийти в мою жизнь и вот так ее перевернуть? Я чувствую себя двенадцатилетней влюбленной девчонкой, но знаешь, что самое стремное? — Юнги приближается к чимову ушку и шепчет, опаляя его горячим дыханием. — Что мне это…пиздец, как нравится.       Чимин улыбается, старается сдержать смех, но все внутри у него разрывается от эмоций – слова его парня сейчас можно расценивать как признание в любви, самое настоящее. И получше всяких показушных признаний.       — Тогда можно мне любить тебя и дальше?       — Идиот.       Чимин удобнее устраивается между чужих ног, обхватывает свой член и член Юнги рукой, и начинает осторожно двигаться вперед, вызывая тем самым сдавленный стон со стороны брюнета. Мин расслабляется, позволяя Чиму мазать по его губам, нежно проводить свободной рукой по его щеке, и обещать много-много разных глупостей на ушко.       Юнги еще не знает, что после ласк, долгих поцелуев и разных историй писклявым голосом рядом, он уснет в крепких руках Чимина, спокойный настолько, что проспит на работу, а когда проснется, то увидит на тумбе у кровати записку, любимые круасаны и термос с горячим кофе. Если это называется «любовь», то Юнги признается себе утром, что он, кажется, рад ощущать ее всем своим существом.

***

      Чонгук со всей осторожностью, на которую он вообще способен, укладывает Тэхена на белую простынь, помогает избавиться от одежды, потому что она кажется лишней, укрывает его одеялом с носом и старается, правда старается игнорировать факт сильнейшего возбуждения ТэТэ, но внизу живота ощутимо колет.       — Ты уйдешь? — спрашивает шепотом Ким, и Чон готов оставаться с ним хоть всю жизнь, особенно после того, что он решил делать со своими чувствами. — Останься.       Чонгук улыбается, гладит зачем-то крашенные волосы друга, присаживаясь на кровать, а у самого внутри буря непонятностей, состоящих из появившейся откуда-то ревности и безумного желания защищать хена – довольно привычное, но в то же время другое чувство.       — Я останусь, если хочешь, хен.       — Хочу.       — Ты нормально себя чувствуешь?       — А ты? Ты нормально себя чувствуешь, когда я в таком состоянии?       И что это вообще значит?! Чонгук наигранно прочищает горло, потому что неловкость нависает грузом, а Тэхен говорит то, что думает, не понимая совершенно – виной тому наркотики или нет сказать сложно, но то, что это вгоняет Гука в краску – факт известный.       — О чем ты, Тэ?       — Ты совсем ничего не чувствуешь рядом со мной? Я признался тебе, я сделал это со всей серьезностью, которую смог найти в себе, а ты…что ты сделал? — Красноволосый приподнимается на локтях, а затем откидывает одеяло. — Ты рассмеялся! Сказал, что это не смешно. Ты просто мои чувства мне в лицо высмеял.— Тэхен встает с кровати, оказываясь напротив сидящего Чона.       — Хен, погоди, давай об этом потом поговорим, — Гук понимает, что виной всему все тот же алкоголь и наркотики, принятые во время смены в клубе, но раз такой Тэхен говорит об этом — значит трезвый думает, — сейчас правда не то время…       — А когда «то время»? Или мне снова отсосать тебе, чтобы ты обратил на меня внимание?       Это очень неприятно. Чонгук морщится, хмурится – все в одном флаконе, осталось добавить мата и будет взрывная смесь. Ему непонятно, совсем непонятно, как Тэхен может быть таким напористым и бестактным, а потом вспоминает его лицо в момент драки с отцом. И вопрос пропадает сам собой.       — Хен, ты правда не в состоянии… — Тэ резким движением присаживается на чужие колени, заставляя Гука чувствовать стояк животом.       — Сейчас я в самом лучшем состоянии, чтобы сказать тебе все, что думаю. Хватит с меня. Хватит, малыш. Я устал ходить вокруг да около – мне надоело видеть, как ты приводишь домой случайных девок, — Чон хочет возмутиться и сказать, что он, вообще-то уже не делает этого, но красноволосый не дает ему вставить и слова, — как строишь из себя ледяного принца, напиваешься, приходишь ко мне со странными просьбами…хватит, правда. Хватит тебя в моей жизни, я ненавижу то, что ты заставляешь меня чувствовать, ненавижу то, что я готов сбежать от тебя куда подальше хоть сейчас, но не могу, ненавижу то, что ты не замечаешь меня…       — Я не замечаю? Не замечаю, хен? Я чуть не убил твоего отца за тебя, со школы все, что я делал было для тебя, и сейчас…все, что я делаю – все тебе!       — Да что ты? Твои ночные походы, засосы на шее, запах чьих-то духов – все мне?! Спасибо, ты так щедр! — Тэхен повышает голос сильнее и готовится встать, но Чонгук останавливает его, притягивая к себе.       — Прости, хен. Прости меня. Я чувствовал себя отвратительно после того, что узнал об отце, после того, как он ушел от нас, и…я просто не мог позволить себе ничего чувствовать. Вернее…я не мог принять то, что чувствую к тебе. Я запутался, ошибся, но сейчас я здесь – с тобой. Я никуда не ухожу и принимаю каждое твое слово. Я принимаю тебя, Тэ.       Тэхен дрожит – возбуждение от наркотика, искренние слова и крепкие объятия не позволяют ему быть непоколебимым. Чонгук сейчас здесь, обнимает его, тычется носом в шею, мурлычет слова о том, что ему жаль и о том, что он все исправит себе под нос, и не говорит «люблю». Но ТэТэ понимает. Понимает, что с этого момента он любит взаимно.       Красноволосый борется с желанием повалить Гука на кровать и позволить впервые попробовать его так, как давно хотелось. Борется, потому что сейчас не тот момент. Потому что Чон похож на загнанную в угол птицу, не способную взлететь и убежать от хищника, поймавшего его так быстро и неожиданно. Он просто не знает, что следует делать дальше.       — Помнишь, я говорил, что ты станешь моим мужем, когда был младше? — спрашивает Чонгук куда-то в шею Тэхена, чем вызывает тихий смешок. — Ты согласишься, когда я закончу школу?       Тэхен хохочет, заливисто, звонко и так по-детски, что для Чона это – услада для ушей.       — Сначала повзрослей, а потом поговорим.       — А сейчас?       — А сейчас целоваться!       Чонгук кивает, а Тэ осторожно наклоняется к его губам – ему тоже сложно находиться в такой опасной близости с тем, кого он так давно любит, тем более, учитывая некоторые факторы.       Но сейчас важно не напугать и без того напуганного Гука, целиком и полностью находящегося в страхе все испортить – он слишком долго шел к этому, чтобы потерять все одним движением.       Губы Кима накрывают чужие – мягкие и влажные, но самое главное настолько желанные, что дрожь переходит в мурашки по всему телу. Поцелуй получается нежным и трогательным, таким, каким и должен быть первый поцелуй, без настойчивости или ненужной пошлости. Чонгук подается вперед, пока руки сами по себе начинают блуждать по широкой спине, получает одобрительный стон в поцелуй и понимает, что еще немного и снесет голову.       От Тэхена пахнет орехами, свежим одеколоном и мятным чаем. Чон нежно укладывает парня на кровать, не отрываясь от пухлых губ, целует с опаской, боясь распробовать и потеряться в них, потому что сегодня нельзя заходить дальше. Сегодня они открывают новых себя и перестают притворяться.       Сегодня они отдают друг другу те самые поцелуи и касания к щекам, которые до этого момента дарили совсем ненужным людям.       И позволяли друг другу быть ненужными людьми.