Стыд

Мужчина тяжело выдохнул и бросил взгляд в сторону небольшого бюста, стоящего на тумбочке, такой, на которую обычно ставят старые громоздкие телевизоры. Нет-нет, лучше туда не смотреть. Будет еще хуже. Он ведь знает, что будет хуже... Он вздохнул и перевел глаза на экран ноутбука. "Особенности высказываний Аристотеля в современной трактовке". Он переписывал эту работу уже сотню раз, однако никак не мог добиться желаемого результата. Как подобрать слова для того, чтобы отобразить всю гениальность этого человека? Всю тонкость его мысли? Воронов упал головой в стол и страдальчески застонал. Он не был талантливым. Нет-нет, никогда не был. Учился стабильно на 3-4, кое-как закончил бакалавриат, удачей поступил в магистратуру и даже каким-то магическим способом смог оттуда выпуститься. Возможно, помогла его необузданная любовь к философским трудам древних греков (скорее, одного грека). Когда он ловил себя на этой мысли, становилось не по себе. Ведь правда, что за бред: он взрослый сознательный мужчина, у которого есть прекрасная белокурая Наденька, но стоит ему взглянуть на портрет известнейшего ученика Платона, как пропадает буквально все! Все его достижения в жизни тут же становятся такими маленькими и незначительными, и эта его Наденька тоже... За свои мысли было стыдно самому, но еще стыднее (господи, хоть бы никто не узнал!) было за чертовы сны, периодически плотным потоком вливающиеся в его жизнь. В такие дни он вскакивал с кровати весь в поту, тяжело дышащий, обязательно уже десять раз прослушавший будильник и опоздавший к первой паре. А к вечеру он надирался до такого состояния, что Наденька в ужасе собирала свои модные вещички, грозила разрывом отношений и убегала жаловаться к мамочке. На утро становилось невозможно, и Воронов снова пропускал пары. В директорате ругались, Винокуров строго отчитывал в кабинете, студенты ненавидели его все больше, а он не мог перестать вести подобный образ жизни. Однажды даже (он чуть не сгорел со стыда) стало так плохо, что он пришел на пару пьяный вдрызг и что-то долго и мучительно рассказывал про Аристотеля. Хорошо еще, что не ушел так глубоко, как любило уходить его сознание... Студенты над ним смеялись. А он ничего не мог с этим сделать, ничего! И даже рассказать никому не мог. Да он и не пытался - сразу ясно, его засмеют на раз-два. И никто в этом мире не сможет понять его, не сможет помочь ему в его беде... Мужчина откинулся на спинку стула и устало провел руками по потному липкому лицу, случайно пачкая очки прикосновением пальцев. Выругался и стал протирать их краем старой майки. Наденька с кухни спросила, все ли в порядке. "Оф корс, любовь", - несколько хрипло отозвался он. И сам скривился от этого тупого смешения языков. Вот почему, когда Иван Андреевич говорит что-то подобное, все складывается великолепно и звучит так влито, а когда пытается он - лучше даже не начинать слушать?! Взгляд снова скользнул по бюсту, мужчина резко отвернулся, поджимая губы. Зачем он только купил эту бесполезную фигурку...и купил ли? Он помнил только, как увидел ее в магазине, а в следующий момент он уже крепко держал ее за пазухой, несясь на всех парах к дому и постоянно оглядываясь по сторонам. Он не привык считать деньги в кошельке, поэтому не мог сказать точно, отдал ли что-то за нее, или...или ему снова нужно стыдиться своего поведения. Это больше походило на безумие, чем на какую-то увлеченность. Черт, да это совсем не было похоже на увлеченность! Это ведь бред, бред, это такой абсолютный и всеобъемлющий бред... Воронов встал с кресла и подошел к окну, открывая форточку и впуская в комнату морозный ветерок. Дышать стало немного легче, голова закружилась от резкого удара свежим воздухом. Он прислонился холодным лбом к еще более холодному стеклу и выдохнул, прикрывая глаза. Устал. Мужчина просто устал. От этого постоянно терзающего его чувства, от этих безмозглых студентов, от этой его...бляди Наденьки. "Нужно больше отдыхать, Михаил Васильевич, вот вы только посмотрите на ваши мешки под глазами! Вот мы со Светланой Айратовной, знаете, очень любим..." - от вездесущего Винокурова, не затыкающегося НИКОГДА. Но больше всего, пожалуй, от самого себя. Воронов снова вздохнул и чуть приоткрыл глаза, глядя на проспект под окнами. Земля была далеко. Рама держалась некрепко. Ему нужно было только слегка надавить и... Но он никогда этого не сделает. Потому что, пожалуй, слишком труслив. А еще потому что при приглушенном свете в оконном отражении на него слишком пронзительно смотрят глубокие глиняные глаза...