Дом

Нэнси впервые подумала о том, что она не слишком хороший человек, после смерти Барб. Но тогда это было чувством вины, прожигающим в груди дыру кислотой. Как и в случае со Стивом, чью любовь не смогла в полной мере разделить. Но теперь… Это совсем иное: темное и страшное. Ненависть к родителям — тяжкий грех. А Нэнси Уилер растили послушной христианской девушкой. Выросла она, правда, совсем не послушной и сбежала из дома, как только смогла. Она хорошо помнила, когда впервые почувствовала росток ненависти, пробивающийся наружу. Оди было пятнадцать. Она глядела так испуганно и доверчиво, хотела что-то спросить, но не решалась, а потом, как и всегда, собралась и сказала, подняв взгляд огромных блестящих глаз: — Ваши родители меня не любят? И нет, чтобы сказать правду, объяснить, что зашоренные людишки всегда будут презирать тех, кто отличается. Ну не видят они дальше своего носа, что поделать. Плюнуть и забыть. Милая, они не стоят и твоего мизинца. Но нет, Нэнси воспитывали приличной девочкой и учили, что неудобную правду лучше аккуратненько скрыть, а не говорить в лицо. — Ты что, милая? — Нэнси улыбнулась, поправляя выбившуюся кудряшку Оди. — Мы все тебя очень любим. Её тошнило от собственной лживой приторности. — Я думала, что мы друзья, — с упреком сказала Оди. — Так и есть. — Друзья не врут друг другу. Тогда Нэнси возненавидела — и родителей, и то, что было от них в ней самой. А потом она заметила, как они смотрят на Джонатана. Будто лучше него, свысока так, противно, гадко. Боже, какой ужас! Что не так с этим миром? — Ничего страшного. — Улыбка Джонатана была кривая-кривая. — Я привык. — К чему? — спросила Нэнси, едва дыша. — К тому, что смотрят так. И сердце ее слабенькое разорвалось от болезненной нежности. Она помнила, когда в первый раз так посмотрели на неё: когда они с Джонатаном взялись за руки в школьном коридоре. Она путается с этим? — вопрошали взгляды, липкой лентой обхватившие со всех сторон. Маленькая мисс Идеал покатилась по наклонной? Пошли все к черту! Что стоило их мнение? Ничего, ровным счетом ничего. Нэнси уходила в лес и орала, что было мочи, от удушающей несправедливости. Однажды ее нашел Хоппер в таком состоянии и предложил сходить к своему врачу. Она отказалась. Сама справится. И справлялась, пока неустроенность не надломила что-то на первый взгляд крепкое. Возраст этот дурацкий, когда больше двадцати и жизнь должна быть устроена, а денег на аренду квартиры нет и не предвидится. Это было первое Рождество, когда Нэнси приехала в Хоукинс без Джонатана. Не то чтобы они поссорились, просто решили отдохнуть друг от друга, разобраться в себе, понять, как жить дальше. К тому же родители сказали не появляться дома с Джонатаном, пока тот не найдет постоянную, стабильную работу. А что сделать, если фотографов в Нью-Йорке как грязи, а грузчикам и разнорабочим платят такие копейки, что жить на них решительно невозможно. Нэнси знала, что объяснять это бесполезно. Да и сама как-то потерялась. Не так она представляла себе жизнь в большом городе, жизнь, которая, как они с Джонатаном предполагали, будет разительно отличаться от унылого существования их родителей. Работа секретаршей оказалась гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд, квартира была холодной, плохо отопленной, с постоянно текущей сантехникой, вечно пьяными соседями и отвратной плитой. Не сказка о Золушке из провинции, увы. Ещё это было первое Рождество, на которое не приехали Майк с Оди. Родители не признавали выбор сына точно так же, как игнорировали выбор дочери. Они же столько вкладывали — денег, времени, сил. А получили двух ущербный отпрысков, не способных на нормальную жизнь. Оди казалась им странной с самого первого дня, пугала даже. Ей место в психушке, считали они. С ее-то кошмарами, будящими весь дом, и порой необъяснимым упрямством. Не о такой невестке мечтала чета Уилер. Нэнси хорошо помнила свадьбу Майка и Оди — поженились, как только исполнилось восемнадцать. Хоппер плакал как ребенок и так же нелепо пытался это скрыть. А мать с отцом улыбались так мерзко и неискренне, что Нэнси хотелось плюнуть в лицо собственным родителям. На их с Джонатаном свадьбе даже не пытались что-то изображать и сидели с постными лицами. Нэнси рыдала в туалете, подмяв под себя свадебное платье, а Джонатан успокаивал ее, стискивал в объятиях и напоминал, что завтра их уже здесь не будет. Из Хоукинса можно убежать, но Хоукинс останется в тебе навсегда. Все эти предрассудки и желание оглянуться на прожигающие в спине дыры взгляды окружающих, послушать шепот за спиной, больная потребность зависеть от мнения других и жить под колпаком. Майку было плевать. Нэнси… Нэнси так и не научилась. Как это часто бывает с младшими братьями, она так и не привыкла, что щуплый задрот Майки превратился в молодого мужчину, готового защитить свою жену от всего мира, даже от собственных родителей. Не то чтобы Оди нуждалась в защите — она, в конце концов, могла передвинуть фуру силой мысли. На самом деле Нэнси приехала только ради сестры. Холли только входила в подростковый возраст и все еще оставалась для родителей последней надеждой на нормальность. На нее невероятно давили: подсовывали буклеты из лучших колледжей, знакомили с правильными парнями. От такого и с ума сойти можно. Дом будто и не изменился. Стал тише, возможно, без возбужденного трепа Майка о новой настольной игре или устройстве какой-нибудь хитрой электронной ерунды. На газоне горели светло-желтыми огнями олени. На двери перемигивались разноцветные огоньки старой гирлянды, в которой не горело две синие лампочки. Нэнси покрутила в руках одну из этих лампочек, прежде чем позвонить. Хотелось уехать обратно в Нью-Йорк и смотреть с Джонатаном старые фильмы по телевизору. На диване в гостиной сидел Стив Харрингтон собственной персоной. В руке у него был стакан с эгг-ногом. Они с отцом что-то серьезно обсуждали — настоящий мужской разговор, который никак не получался с Джонатаном, потому что того не интересовали обычные «пацанские» вещи. — Смотри, кто к нам заглянул, — с наигранным до изжоги счастьем сказала мама. На её улыбке так и хрустел сахар. Стив дернулся и вдруг стал выглядеть неловко, будто пожалел о том, что пришел. Холли демонстративно молчала весь ужин. Видимо, такая у нее была фаза — нормальное подростковое состояние. Ее светлые волосы, выкрашенные теперь в черный, и с явными следами химической завивки обрамляли когда-то ангельское личико темным нимбом. Смотрела Холли, маменькин и папенькин ангелочек, исключительно исподлобья и ничего не ела, как бы ее ни уговаривали. Зато мама говорила за всех сразу. Про Майка не вспоминали, как будто не было такого человека. Стив галантно поддерживал разговор, но было заметно, насколько ему начхать на все происходящее. Он будто сам не знал, зачем пришел. Когда подошла очередь горячего, все новости были пересказаны по несколько раз, и повисла неловкая тишина. Холли попыталась уйти в свою комнату, но ей не позволили. Нэнси подлила себе в эгг-ног рома. Выносить все это на трезвую голову оказалось невозможно. Разговор вдруг резко переместился в сторону планов на ближайшее будущее, которых у Нэнси не было. Стив рассказывал о своем намерении купить холодильник последней модели, и сам же скучал от звука своего голоса. — И часто вы в Нью-Йорке употребляете? — строго спросил отец примерно в тот момент, когда Нэнси перестала чувствовать губы. Пить она с годами так и не научилась. — Джонатан вообще не пьет. Отец поджал губы. Ответа, который бы его устроил, попросту не существовало. — Боится плохой наследственности? — Что? — Не удивлюсь, если у него чешутся кулаки на пьяную голову. Брови Стива взлетели вверх. Он чуть не подавился картофельным пирогом. — Уверен, что Джонатан не… — попытался возразить он с набитым ртом. — Не тебе ли на лицо накладывали швы после стычки с Джонатаном? Стив умолк. Нэнси почувствовала, что сейчас взорвется. Да скорее можно было представить, как она поднимает руку на Джонатана, чем наоборот. — Мы со Стивом подышим воздухом. На улице стало легче. Можно было закрыть глаза и представить себя на Таймс-сквер под легким снегом, в центре праздничной суеты. — Прости, Нэнс. Они предложили — не смог отказаться. Он достал из кармана пачку сигарет, щелкнул зажигалкой и затянулся так, как глотает воздух утопающий. Изменился ужасно: замученный весь какой-то, неустроенный. Смотреть на него было больно — детство умирало в муках и корчах. Не король больше, даже не принц. Корона потрескалась и запылилась — желтая пластмасса. Потерянный и уставший молодой мужчина. В его глазах таилась та же тошнотворная безнадега, что и у Джонатана. — Ты изменился. — На работе проблемы. С отцом не то чтобы ладим… — пожал плечами. — Да к черту это дерьмо. Как ты? — Плохо? — почему-то вырвалась правда. Да ещё и с вопросительной интонацией. Это Стив, в конце концов, смысл ему врать? Поймет же. Всегда все понимал. Порой лучше нее самой. Им бы друзьями хорошими быть, но проклятые гендерные заморочки. Сказала, что плохо. И задумалась: а что плохо-то? Нет четкого плана, по которому жили их родители? Неизвестность пугает? Ну так, смерть их всех больше не страшит после тех памятных событий, а вот жизнь — другое дело. Нэнси вспомнила, как Джонатан фотографировал ее на улочках Нью-Йорка и в их новой квартире, а потом развешивал снимки по всему дому, как будто лучшего украшения и не придумаешь. Нэнси смущалась, просила снять, но внутри плавилась от искренности. Ловила каждую улыбку на любимом лице и немножко умирала от счастья. Как они покупали друг другу шерстяные носки с забавными узорами, потому что в квартире было так холодно, что приходилось надевать сразу по две пары. По щеке предательски скатилась слеза. От холода, не иначе. — Хорошо?.. Кажется, я запуталась. — Может, в нашем возрасте это нормально. С каких пор Стив стал вместилищем вселенской мудрости? Или он всегда таким был, просто она не замечала? А потом… Что-то было. Нэнси не запомнила. Кажется, она скандалила с кем-то из родителей, догонялась эгг-ногом, потом снова скандалила. Говорила всё, что думала. Плакала. Кричала. Несла какую-то чушь, уверяла, что Джонатан лучше них всех вместе взятых. И Стив тащил ее наверх по лестнице, укладывал спать и смотрел так, как смотрят на нерадивых детей, переевших сладкого на ночь. — Хочу к Джонатану, — разнылась Нэнси, уткнувшись носом в колени Стива. — Позвонить ему? Она не заслужила — ни одного, ни второго. — Скажи, что я очень скучаю и завтра же вернусь… Домой. Ее дом там — в холодной нью-йоркской квартире.